В семь вечера экран моего смартфона мигнул, когда выдал сообщение с незнакомого номера: «Сухая ива. Сущёвский Вал, 18. Кирюхина».

Я хмыкнул, покрутил аппарат в пальцах. Ну что же, «Сухая ива» так «Сухая ива». Название так себе.

Но выбор места говорил о многом. Евлампия Романовна Кирюхина вряд ли хотела светиться в тех ресторанах, где может тусоваться московская аристократия. Ей нужна была тишина, полумрак и отсутствие лишних глаз. Умная женщина. Впрочем, другая бы не стала помощницей князя.

Я спустился на первый этаж базы. Жизнь кипела: гвардейцы тренировались разбирать и собирать оружие, из столовой тянуло наваристым борщом. Всё-таки после запуска ресторанчика, который я назвал «Бункер», жизнь подопечных улучшилась. Да и у Матрёшки появилась занятость, что благоприятно сказывалось на настроении коллектива. Она хоть и не была в «Бункере» главным поваром, но чувствовала себя там немаловажным лицом. И база вздохнула чуть свободнее…

Я нашел Гордея Степанцова в дежурке. Мой начальник службы безопасности хмуро изучал графики патрулирования.

— Гордей, — окликнул я его, пока накидывал кожаную куртку. — Я отъеду на пару часов. В город.

Степанцов тут же подобрался, его спина выпрямилась.

— Понял, Ваша Милость. Сейчас подгоню машину. Ещё с собой кого взять? Парни из группы быстрого реагирования как раз…

— Нисколько, — перебил я, поднимая ладонь. — Я еду один. И предупреждаю, если замечу слежку, то буду крайне недоволен!

Гордей нахмурился ещё больше:

— Командир, при всем уважении… Отпустить вас одного будет нарушением всех протоколов безопасности.

— Гордей, ядрёна медь, — я чуть склонил голову. — Мне нужно встретиться с человеком, который при виде кортежа сбежит. Сегодня не нужно привлекать внимание. Я беру свою машину и еду один. Это приказ. И чтобы никаких «хвостиков» и скрытого наблюдения, ясно?

Степанцов вздохнул, но спорить не посмел. Взглянул на планшет и потом поднял взгляд:

— Слушаюсь, командир. Кнопка экстренного вызова на браслете функционирует исправно. Мы если что на стрёме.

— Договорились, — я хлопнул его по плечу и вышел во двор.

В гараже меня ждала моя ласточка. Черная «Лада Стрела», машина, которая только с виду казалась обычным седаном представительского класса. На деле же под её капотом урчал форсированный движок, кузов обшит композитной броней, способной выдержать попадание из крупнокалиберного пулемета, а стёкла не пробить слабой магией.

Пришлось принять меры после взрыва и прочих неприятностей.

Я прыгнул за руль, вдохнул запах дорогой кожи, завел мотор. Двигатель отозвался сытым рыком. Выехав за ворота базы, я влился в вечерний поток машин, направляясь в сторону Москвы.

Вечерняя столица встретила меня вязкими пробками. Красные огни стоп-сигналов тянулись до самого горизонта, сливаясь в одну бесконечную пульсирующую реку. Красота! Сидишь в бронированной капсуле, слушаешь негромкий джаз из колонок и материшь каждого хитровыделанного, который пытается влезть в твой ряд без поворотника.

Пока толкался в пробках, охотничьи инстинкты работали на полную катушку. Я постоянно сканировал зеркала заднего вида, отслеживая машины, которые держались за мной слишком долго.

Черный внедорожник? Нет, свернул направо.

Серая легковушка? Отстала на светофоре.

Мои ребята из гвардии приказ выполнили. Если я сказал, что еду один, значит, еду один. Никто не рискнул прицепиться ко мне «хвостиком». Это не может не радовать. Дисциплина в отряде растёт на глазах!

И это хорошо, так как я планировал в дальнейшем расширять свою гвардию и внедрение дисциплины в новую волну должны будут делать старые волки. А учёба, проверенная на своей шкуре, будет лучше доноситься и до новичков.

К Сущёвскому Валу я подъехал спустя час. Заведение «Сухая ива» я нашел далеко не сразу. Оно располагалось на первом этаже трехэтажного здания из красного кирпича, которое выглядело так, словно пережило пару революций и одну бомбежку.

Вывеска, информирующая о том, что ресторан находится именно здесь, была скрыта стволом могучей липы. Если днем золотистые буквы еще можно было разглядеть, то вечером вывеска тонула в глубокой тени. Неплохое место для конспиративных встреч. Случайный прохожий сюда вряд ли забредет.

Я припарковал «Стрелу» чуть поодаль, в темном кармане двора. Проверил, легко ли выходит нож из ножен (хоть я и маг огня, но боевое оружие еще никто не отменял), и направился ко входу.

Толкнул дверь и оказался в уютном холле, отделанном темным деревом. Мило, уютно, аккуратно. На стенах изображения деревьев над рекой.

Навстречу мне выпорхнула хостес — миловидная девушка в черном платье. Улыбнулась.

— Добрый вечер, господин. Вы бронировали столик? — пропела она.

— Добрый, — я кивнул, снимая куртку. — Меня здесь уже ждут. Госпожа Кирюхина…

Она ловко подхватила мою куртку, повесила в гардероб и, бросив на меня оценивающий взгляд (видимо, пытаясь определить мой статус по качеству одежды и осанке), повела рукой:

— Прошу за мной. Я провожу вас.

Мы прошли через основной зал. Народу было немного. Пара скучающих парочек, компания мужчин в деловых костюмах, тихо обсуждающих какие-то свои схемы. Хостес провела в дальний, слабо освещенный угол заведения.

Там за небольшим круглым столиком сидела Евлампия Романовна.

Я мысленно поаплодировал ей. Она выбрала идеальную позицию. Полусумрак скрывал ее лицо от любопытных глаз, а с улицы, сквозь тонированные окна, ее вообще было не разглядеть. Зато сама она сидела лицом к залу, спиной к глухой стене, и прекрасно видела каждого, кто входил в ресторан.

Если бы я сам садился кого-то ждать, ожидая подвоха, я бы выбрал именно это место. Школа выживания в корпоративных джунглях Долгополых явно не прошла для нее даром.

Я подошел к столику, отодвинул стул и опустился на мягкую обивку.

— Добрый вечер, Евлампия Романовна, — проговорил я, чуть наклонив голову в знак приветствия. — Вы даже не представляете себе, как я рад вас видеть. И ещё больше рад, что вы оказались женщиной благоразумной.

Сегодня на ней был строгий серый кардиган, волосы собраны в тугой узел. Никаких украшений, минимум макияжа. Прямо-таки серая мышка, сливающаяся с интерьером.

— Отчего же, Елисей Святославович, — ее голос прозвучал. — Прекрасно представляю. Хотя и не могу разделить ваших восторгов.

Она сцепила пальцы в замок на столешнице. Костяшки побелели.

— Что ж, — она глубоко вздохнула, отчего её грудь поднялась вверх и неторопливо опустилась. — Я подумала над вашим вчерашним предложением. И, прежде чем мы перейдем к конкретике, я хотела бы узнать… о чем именно вы хотите от меня услышать? Вы упоминали пчёл из большого улья. Но что конкретно вас интересует?

Я откинулся на спинку стула, положил руки на столешницу. Мой взгляд скользнул по ее лицу. Она боялась. Боялась Фрола Терентьевича до одури, но жадность и желание вырваться из этого болота оказались сильнее страха.

И про пчёл она спросила неспроста. Похоже, что не доверяла местной обстановке. Что же, тоже верно. Мне нужно только поддержать правила игры.

— Мне хотелось бы узнать про уборку в улье, — спокойно, без обиняков ответил я. — Про грязные соты. Про то, как от пчёл скрываются реальные размеры мёда, как выводятся соты в тень, и как этих самых пчёл надувают на ровном месте, пока пчеловод строит новые ульи.

Евлампия Романовна чуть склонила голову к плечу.

— А вы уверены, что пчеловод вообще этим занимается? — спросила она, понизив голос до шепота. — Всё-таки его улей имеет давнюю, почти вековую историю. Это не какая-то переноска-однодневка.

— Я уверен в том, что человеческая жадность не имеет границ, — усмехнулся я. — И в том, что пасека пчеловода в самом деле имеет хорошую репутацию. Однако вряд ли это помешает ему проворачивать тёмные схемы и пускать мёд налево. Потому что, как и у всякой огромной компании, есть такие потайные углы, где вступают в преступную связь жажда наживы и абсолютная безнаказанность.

— Возможно, какие-то пасеки и занимаются тёмными делишками, — упорствовала она, словно пытаясь убедить саму себя. — Однако репутация нашего пчеловода может быть чиста. Всё-таки он регулярно отчитывается перед Канцелярией Пасечников. Там аудит такой, что шершень не проскочит.

Я улыбнулся.

— Конечно, Евлампия Романовна. Всё может быть кристально чистым, — я подался вперед, опираясь локтями о стол, — когда на глаза наносят мёд. Даже белый снег освежает картинку, пока не наступит весна и не обнажит всё то дерьмо, что под ним прятали.

В этот момент над нами нависла тень.

— Господа что-нибудь желают? — раздался мужской голос.

Я поднял глаза. Рядом материализовался напыщенный официант лет двадцати. Он смотрел на нас так, словно делал огромное одолжение одним фактом своего существования.

— Да, — я кивнул. — Зеленый чай. И будьте добры, еще, пожалуйста, вазочку с мороженым. Лучше всего фисташковое.

— Сию минуту, — официант чиркнул в своем блокноте и перевел взгляд на девушку. — А вам, сударыня?

Евлампия Романовна поправила салфетку.

— Мне, пожалуйста, обновите чай.

— Только чай? — я приподнял бровь. — А как же десерт? Вечер только начинается.

— Нет, спасибо, — она покачала головой. — После шести я не ем. Приходится поддерживать фигуру.

Я краем глаза заметил, как лицо официанта дернулось. Губы скривились в презрительной усмешке. Понятное дело: на двух чашках чая и одном мороженом много чаевых не поднять. Для него мы сходу перешли в категорию «нищебродов, занимающих хороший столик». Вот вообще не контролирует эмоции!

— Оставьте одно меню, — проговорил я. — Возможно, мы ещё что-нибудь захотим.

Я мысленно поставил для себя галочку. Если он будет дальше корчить такую рожу, то чаевых не увидит вообще. Я принципиально не кормлю хамов. Ведь если хочешь заработать, то придётся постараться.

Сам же я стараюсь, в конце-то концов!

Официант кивнул:

— Как скажете. Через пару минут всё будет.

После этого испарился в полумраке зала, словно призрак.

Я же вернулся к нашей беседе, понизив голос так, чтобы его слышала только моя собеседница.

— Хорошо, оставим в покое Канцелярию Пасечнеков. Но всё-таки я думаю, что у нашего пасечника есть подводные камни в пруду, которые он очень старательно пытается спрятать от чужих глаз. И я хочу знать, где эти камни лежат.

Евлампия Романовна вздохнула.

— Возможно, и есть, — произнесла она. — Однако… требуется очень хороший плот, чтобы безопасно подплыть к этим камушкам и не пойти ко дну. Вы же понимаете, о чем я? Риски колоссальные. Если пасечник узнает, что я…

— Я намеки понимаю, — перебил я ее.

Я сунул руку во внутренний карман куртки и вытащил бумажный пакет. Внутри лежала пухлая пачка хрустящих имперских ассигнаций. Сумма, достаточная для того, чтобы купить хорошую квартиру на окраине Москвы или безбедно жить где-нибудь на теплых островах пару лет.

Тут была часть моих денег, а часть вложил отец. Всё-таки мы делаем общее дело и если что, то и ответственность будем делить пополам. Впрочем, как и награду! Яромира тоже не обидим, но Яромир всё же ближе к отцу, а я уже потихоньку превращаюсь в отдельное физическое и юридическое лицо!

Я положил пакет на стол и под прикрытием меню пододвинул к руке Евлампии Романовны.

Она замерла. Ее глаза на секунду расширились. Но выучка взяла свое. Она не стала ахать, не стала озираться по сторонам. Ее рука скользнула по столу, накрыла пакет, и он с поразительной ловкостью перекочевал в недра кожаной сумочки. Она даже не попыталась его открыть или пересчитать купюры.

Профессионалка. Уважаю. Скорее всего, пересчет будет произведен дома, за закрытыми дверями и задернутыми шторами. Подальше от любопытных глаз.

— Да, — проговорил я, откидываясь на спинку стула и глядя ей в глаза. — Я думаю, что этого плота будет достаточно для того, чтобы доплыть до камней. Однако, если плотность не позволяет удержаться, то…

Евлампия Романовна чуть заметно улыбнулась. Напряжение в ее плечах немного спало. Деньги порой действуют как успокоительное.

— Это как посмотреть, Елисей Святославович, — ее голос стал увереннее, в нем появились деловые нотки. — Возможно, плоту потребуются еще и вёсла. Чтобы можно было грести побыстрее, когда поднимется шторм.

— Вёсла будут, — заверил я ее. — Но всё зависит от качества материала.

— Я вас поняла, — она кивнула. — Я постараюсь сделать всё, что только от меня возможно. Мне нужно несколько дней, чтобы собрать информацию по пчёлам и ульям. Я не могу скачивать всё сразу, система безопасности отследит аномальный трафик. Буду выносить по частям.

— Постарайтесь, пожалуйста, — я улыбнулся, вкладывая в эту улыбку максимум обаяния. — Я на вас очень надеюсь.

— А я постараюсь не испортить вашу надежду, — ответила она с легкой, уже почти искренней улыбкой.

В этот момент вернулся наш надменный официант. Он с подчеркнутым стуком поставил перед нами две чашки с зеленым чаем и металлическую креманку с тремя шариками фисташкового мороженого.

— Приятного аппетита, — процедил он сквозь зубы и снова удалился.

— Чай здесь, кстати, очень хороший, — заметила Евлампия Романовна, делая маленький глоток. — Рекомендую. Ну, а мороженое… так себе. Слишком много льда.

С этими словами она поднялась, закинула сумочку на плечо:

— Мне пора. Я свяжусь с вами. Доброго вечера, Елисей Святославович.

— И вам не хворать, Евлампия Романовна.

Она развернулась и уверенной походкой направилась к выходу.

Я остался один. Спешить мне было некуда. Я взял десертную ложечку и зачерпнул мороженое.

Ядрёна медь, а она была права! Мороженое оказалось в самом деле так себе. На зубах хрустели кристаллики льда, а вкус фисташек отдавал химией. За те деньги, что они прописали в меню, могли бы и нормальных сливок добавить. Я быстренько захомячил эту ледяную субстанцию, просто чтобы охладить горло, запил действительно неплохим зеленым чаем.

Посидел еще минут десять, глядя в полупустой зал. Прокручивал в голове наш разговор. Наживка проглочена. Теперь главное не спугнуть рыбку, пока она не вытащит на берег все «подводные камешки» Долгополого.

Если мы с полученной информацией ударим по кошельку и репутации перед другими родами, то это будет сильный пендель. Без денег и союзников Фрол Терентьевич станет уязвим. А там мы с отцом и Яромиром его начнём дожимать.

— Ваш счёт, господин, — появился рядом официант и нагловатой ухмылкой добавил. — Чаевые приветствуются.

После этого схватил пустые чашки, моё недоеденное мороженое и почапал в сторону кухни. Каков наглец! Ну ладно…

Я достал из кармана бумажник, отсчитал ту сумму, которая значилась в чеке. Оставил оплату на столе.

Официант, стоявший у барной стойки, с надеждой смотрел на меня. В его глазах читалось: «Ну давай, аристократ, отсыпь мне чаевых, покажи свою крутизну».

Я усмехнулся, развернулся и пошел к выходу. Хрен тебе, а не чаевые, братец. Таких вот хамов воспитывать надо рублем. Точнее, его отсутствием. Лучше этот рубль перекочует в руки хостеса, которая подала куртку. Вот её улыбка показалась мне искренней.

Обратная дорога до Балашихи прошла спокойнее. Пробки немного рассосались, ехать стало проще.

Когда я подъехал к воротам нашей базы, меня слегка озадачило поведение ребят на посту. Двое гвардейцев открыли створки ворот, но при этом их лица выглядели как-то странно. Они пялились в пространство, кусали губы и пытались спрятать улыбки. Но получалось у них это из рук вон плохо. Один даже хрюкнул, отворачиваясь.

Я притормозил, опустил стекло.

— Чего лыбимся, орлы? — строго спросил я. — Анекдоты травили на посту?

— Никак нет, Ваша Милость! — тут же гаркнул левый гвардеец, пытаясь сделать лицо кирпичом. — Никаких анекдотов! Просто… там, на территории… концерт.

— Какой еще концерт? — не понял я.

— Сами услышите, командир, — ответил второй, и его губы снова предательски дрогнули. — Мы уже третий час наслаждаемся.

Ладно. Я поднял стекло, заехал на территорию, оставил машину в гараже.

Стоило мне заглушить двигатель и выйти на улицу, как тишину базы разорвали протяжные кошачьи завывания:

— Мяяяяя-ууууу! Мрррр-мяяяяууу!

Кот орал так, как будто выступал на подпевках у группы «Rammstein» на стадионном концерте. Хрипло, с надрывом и презрением по отношению к барабанным перепонкам окружающих.

Я пошел на звук. Источник акустического терроризма обнаружился довольно скоро.

На бетонном заборе, с левой стороны от главного входа в жилой корпус, сидел наш Задира. Здоровенный рыжий котяра, товарищ Егорки и негласный талисман базы. Его порванное ухо гордо торчало вверх, а шрам на носу придавал морде бандитский вид. Он сидел, выпятив грудь, и орал в ночное небо с невероятным упоением.

Я невольно посмотрел вниз, под забор, и всё понял.

Там, на освещенном фонарем пятачке асфальта, сидели три небольшие кошечки. Разноцветные, пушистые. Они старательно намывались, то и дело бросая восхищенные взгляды на рыжего мачо. То, что это именно кошечки, можно было не сомневаться — вряд ли коты стали бы сидеть и слушать завывания Задиры.

Что ж, март давно закончился. На дворе уже апрель. Но, похоже, инстинкты альфа-самца у Задиры еще проявлялись во всей красе. И эти три кошечки стали его благодарной аудиторией.

— Уууууу-мяяяяя! — выдал Задира очередной пассаж.

Ух, как выводит, шельмец! Прямо за душу берет! Вот только личный состав базы тоже должен отдыхать. Завтра у гвардейцев тоже нелёгкий день, тренировки, патрули. А если этот пушистый Паваротти вздумает продолжать свои ночные серенады до утра, то бойцы начнут клевать носом.

Придется сделать ему выговор. С занесением в личное дело. А потом, если не поймет, и отсечением кое-чего лишнего от тела.

Мне бы, конечно, очень не хотелось прибегать к таким радикальным мерам. Но если такое будет повторяться каждую ночь, то Задира рискует попасть на операционный стол к нашей Алёнке.

И альтернативой постыдной операции станет разве что привязывание ненавистного розового бантика к хвосту, чтобы подорвать его авторитет на районе.

Хотя нет, такого красавца-котяру я не рискну кастрировать. Да и Егорка мне этого никогда не простит, пацан души не чает в своем рыжем друге. Боевых товарищей не кастрируют. Но надо будет что-нибудь придумать, чтобы снизить децибелы этих песен.

Задира выдал очередное мощное «Мяу!». Я фыркнул в его сторону и мысленно пообещал себе, что ровно в 23:00 я лично выйду и прекращу это безобразие. Кот, словно почувствовав мой взгляд, скосил на меня один зеленый глаз. Похоже, что он презрительно фыркнул, мол, «не мешай искусству, двуногий», отвернулся и продолжил свой концерт.

Ну да, полчаса до отбоя у него еще было.

И вот тут краем глаза я уловил движение.

Вдоль забора, сливаясь с тенями, прижимаясь к бетону на манер самого крутого ниндзя, подбиралась наша бывшая горничная, а ныне повариха высшего ранга — Матрёшка! Вот же неугомонная! Никак не успокоится!

Девчонка была одета в темный спортивный костюм, волосы убраны под бандану. Она кралась так бесшумно, что Мизуки могла бы пустить слезу зависти. Я присмотрелся и чуть не заржал в голос. Я думаю, что вы уже догадались, что именно находилось в её правой руке?

Да. Это был он. Огромный розовый бант на резинке!

Матрёшка кралась, замирала, сливалась с темнотой, потом снова кралась потихоньку, шаг за шагом сокращая дистанцию. А пока Задира выводил рулады перед благодарными слушательницами, то над его мужским достоинством зависла угроза.

Мне стало безумно интересно. Исход этой очередной попытки покушения на кошачью независимость обещал быть эпичным. Захотелось посмотреть, чем всё закончится. Неужели она всё-таки сможет довести свою коварную мечту до конца и украсить сурового Задиру в гламурный розовый цвет?

Может быть, конечно, у нее бы это и получилось. Матрёшка действовала вполне себе профессионально.

Однако кошки, сидевшие внизу, оказались куда более бдительными. Они вычислили крадущуюся в тенях девчонку. Уши нервно дернулись, хвосты заходили ходуном, и они начали потихоньку отдаляться от места концерта, пятясь в темноту кустов.

Задира сначала, конечно, недоумевал. Чем это его благодарным слушательницам внезапно не понравился бархатный баритон? Он покрутил по сторонам лобастой головой. Причем Матрёшка в этот момент замерла, как статуя, вжавшись в забор.

И мне сдается, что Задира прекрасно ее увидел. С его-то ночным зрением и нюхом не заметить человека в трех метрах от себя? Нереально. Однако этот рыжий стратег сделал вид, что ничего не заметил.

Кошки в это время отдалились на три или четыре метра, где снова уселись в безопасной зоне и попробовали предупредить об опасности, тихонько помяукивая. Задира же не тронулся с места. Он продолжил свое вечернее представление, как ни в чем не бывало.

Матрёшка, решив, что опасность миновала, снова начала подкрадываться ближе.

Она уже в трех метрах. Задира поет.

В двух метрах. Кот вытягивает шею, беря высокую ноту.

Один метр.

И вот уже только один хороший, резкий прыжок отделял ее от нашего боевого кота. Она сжала розовый бант в руке, приготовившись к броску.

Я стоял в тени и даже начал про себя считать:

Три… Матрёшка напрягла икры.

Два… Задира чуть прижал уши, не прерывая песни.

Один…

Матрёшка взвилась в воздух! Это был прыжок, достойный олимпийской чемпионки. Она вытянула руку с бантом, целясь в кошачью шею.

И тут ее настигла лапа Задиры!

Рыжий всполох мелькнул в свете фонаря!

Трясь! Хрясь! Трясь!

Три невероятно быстрых удара. Кот нанес их ровно в тот момент, пока Матрёшка находилась в воздухе, в самой высокой точке прыжка.

Я, с моим улучшенным зрением, видел всё как в замедленной съемке. И за эти три удара физиономия девочки менялась кардинально.

Сначала, в момент прыжка, на ее лице сияла торжествующая улыбка победительницы.

Трясь! — первая плюха лапой по лбу. Появилось глубокое недоумение.

Хрясь! — второй удар по щеке. Глаза округлились от шока.

Трясь! — третий удар по носу. На лице отразилась вселенская обида.

Конечно же, потеряв координацию в воздухе, Матрёшка рухнула вниз, так и не осуществив своей заветной мечты. Розовый бант печально шлепнулся рядом с ней.

На её физиономии появились три красные царапины. Задира, как истинный джентльмен, не стал выпускать когти в полной мере, чтобы не портить девчонке лицо. Но для профилактики, чисто в воспитательных целях, он оставил отметины на будущее. Чтобы знала, на кого прыгает!

Задира посмотрел вниз, на поверженного врага. Фыркнул и продемонстрировал верх кошачьего презрения. Он повернулся к ней задом и два раза дернул задней ногой, как будто зарывал свои отходы в землю. От этого движения сверху на опешившую Матрёшку полетели мелкие крошки бетона и пыль.

Затем кот грациозно спрыгнул на землю, к своим кошкам. Он властно фыркнул на них. И те, словно загипнотизированные бандерлоги за удавом Каа, покорно пошли за пушистым хвостом Задиры. Он повел их куда-то прочь с территории базы. Скорее всего, в более укромное место, чтобы там дальше дать им насладиться своим чудесным пением без вмешательства неадекватных двуногих с розовыми тряпками.

Матрёшка кряхтя поднялась с травы. Отряхнула колени. Подняла несчастный бант.

Она промокнула этим самым розовым бантиком выступившую на царапинах кровь и злобно пробормотала что-то себе под нос. В ночной тишине я отчетливо услышал:

— Ничего… попадёшься ты мне ещё. Я тебе этот бант на хвост суперклеем приклею, блохастый террорист…

После чего, с опущенной головой и потирая ушибленный нос, она побрела в сторону жилого корпуса, к своей комнате.

Я вышел из-за угла. На губах сама собой расплылась широкая улыбка. Похоже, что эта битва проиграна Матрёшкой, но зато не проиграна война!

Эх, ребята, мне бы ваши заботы…