В небольшую, скудно обставленную комнатку бесшумной тенью проник человек в капюшоне.

Он двигался так тихо, как будто его подошвы вообще не касались потертого линолеума. Подошел к детской кроватке, укрытой теплым одеялом с мультяшными медведями, и замер. В кроватке, разметав по подушке русые волосы, спала девочка. Ее дыхание было прерывистым, а на бледных, почти прозрачных щеках расцветал лихорадочный румянец.

Мужчина протянул покрытую застарелыми шрамами руку и ласково погладил девочку по волосам.

Она слабо улыбнулась во сне, и ее ресницы дрогнули. Девочка приоткрыла глаза и сфокусировала взгляд на темном силуэте.

— Папа?.. — тихо проговорила она.

— Да, Катериночка… Папа пришел. Папа здесь. Папа рядом, — голос мужчины дрогнул.

Он откинул капюшон и включил свет. В тусклом свете настольной лампы блеснул уродливый синий шрам, пересекающий левую половину лица. Наемник. Убийца. И безгранично любящий отец.

— Папа, а мне уже лучше, — слабо улыбнулась девочка, пытаясь приподняться на локтях, но Семён уложил ее обратно.

— Это хорошо, Катенька, — проговорил он, чувствуя, как в горле встает горячий ком. — Скоро ты совсем выздоровеешь. Вот увидишь.

— Папа… а мне приснилось, как мы вместе с мамой взялись за руки и пошли к нашему озеру. А ты стоял на берегу и жарил сосиски, — она тихонько засмеялась, и этот звук резанул Семёна по сердцу острее клинка. — Мама тоже смеялась, а потом обняла тебя. И я улыбалась вам… И было так хорошо. Так спокойно.

Семён отвернул лицо в тень, сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки, а ногти впились в ладони.

— Всё будет хорошо, Катенька. Всё будет хорошо, — глухо ответил он, глотая непрошенные слезы бессилия. — Мама смотрит на нас сверху. Она всё видит.

— И она заберет меня к себе? — вдруг спросила девочка.

— Нет! — Семён мотнул головой и едва сдержал рвущийся наружу рык. — Нет, котенок. Мама пока что нас подождет. Она там всё обустроит, всё приготовит, а потом, когда придет наше время… встретит нас с блинами и с пирогами.

— Хорошо, — снова улыбнулась девочка, закрывая глаза. — Пироги я люблю.

— Ну, значит, она как раз побольше настряпает, — Семён заставил себя улыбнуться в ответ, хотя губы слушались плохо. — А ты спи, моя хорошая. Лекарство сегодня принимала?

— Да, принимала. Горькое…

— Зато полезное. Завтра может быть, даже сходим на Чистые пруды. Покормим уток.

— Это хорошо. Это здорово, — прошептала Катя. — Тогда я сейчас крепко-крепко закрою глаза, чтобы завтра как можно быстрее наступило…

— Да, конечно. Спи, мой котенок. Спи, моя Катюшка, — ответил он и еще раз погладил ее по волосам.

Когда дыхание девочки выровнялось, и она уснула, Семён так же бесшумно поднялся и отправился на крошечную кухню. Там, включив тусклую лампочку, от света которой начали лениво разбегаться тараканы, он стянул с левой ноги грязный, пропитанный засохшей кровью бинт.

Рана, оставленная клинком Елисея Ярославского, выглядела паршиво. Края воспалились, плоть вокруг приобрела багрово-синюшный оттенок. Живица Семёна пыталась бороться с повреждениями, но яд Ледяной Гончей, впрыснутый мелким ублюдком, всё еще давал о себе знать, тормозя регенерацию.

Семён достал бутылку медицинского спирта, плеснул на рану.

Скривился, обнажил зубы в беззвучном оскале. Боль полоснула по нервам раскаленным железом, когда обжигающая влага коснулась воспаленной кожи. Он задышал, опираясь руками о раковину, пережидая болевую волну.

Затем он наложил свежую повязку, натянул штанину и тяжело опустился на табуретку. Из внутреннего кармана куртки он извлек планшет. Экран мигнул, загружая сложную интерфейсную сетку. На темном фоне светилась красная точка, медленно пульсирующая в районе Балашихи.

Жучок. Крошечный маячок, который Семён успел прилепить под колесную арку черной «Лады Стрелы» Ярославского на базе, пока гвардейцы грузили вещи.

Семён уставился на красную точку. В его глазах больше не было ни отцовской нежности, ни боли.

— Ты должен умереть, боярич, — прошептал Семён в тишину пустой кухни. — Ради ее жизни… я заберу твою.

* * *

Утро на базе Мезинцевых, ставшей теперь моей личной вотчиной, началось как обычно. Мои гвардейцы, уже полностью отошедшие от действия снотворного, гоняли друг друга в спаррингах, выбивали дурь и остатки настоя.

Я стоял на крыльце штабного здания, вдыхал прохладный воздух и потягивался делая заминку после утренней пробежки и зарядки. Живица в меридианах текла ровно, откликалась на малейшее желание.

Ко мне подошла Алёна, наш штатный лекарь и боец по совместительству. Девушкой она оказалась боевой, с характером, за словом в карман не лезла. Но сейчас она выглядела озадаченной. Под глазами залегли тени, русые волосы наспех собраны в небрежный пучок.

— Елисей Святославович, — она кивнула в знак приветствия. — Доброе утро!

— Доброе утро, Алёна, — я улыбнулся. — Что стряслось? Выглядишь так, словно всю ночь вагоны разгружала. Опять тебя двое моих ухарей достают?

Алёна покачала головой:

— Да нет, командир. Это не «достают», это они так развлекаются. У меня тут проблема более серьезная нарисовалась.

Я тут же посерьезнел. — Что случилось?

— Саня Тайга, — выдохнула она, скрестив руки на груди. — У него рука распухает, которую костяной шип пробил. Похоже, яд Костяного Паука проникает всё глубже и глубже в его тело. Я всю ночь над ним колдовала, зелья вливала, рану чистила. Сделала всё, что могла, но не в моих силах остановить развитие инфекции. Яд мутирует и сопротивляется моим возможностям.

Я нахмурился. Ядрёна медь. Вот тебе и «мелкая царапина».

— Так, и что? Саню нужно срочно везти в больничку? — спросил я, прикидывая в уме логистику.

— Можно в больничку, конечно, — Алёна закусила губу. — Но лучше бы к вашему родовому лекарю, к Василию Пантелеевичу. Он куда больше разбирается в ядах и отравлениях из-за Рубежа. Я сделала по максимуму то, что могут сделать в обычной клинике. А у Василия Пантелеевича гораздо сильнее развиты навыки и аппаратура на уровне Имперского НИИ.

— Добро, — я кивнул, принимая решение. Мне как раз нужно было заехать к отцу, чтобы обсудить дальнейшие шаги по воронежским складам. — Я сам смогу туда закинуть его. Заодно посмотрю, что мы можем сделать. В каком он сейчас состоянии? Ходить может?

— Да он в принципе может даже бегать, — Алёна горько усмехнулась. — Мужик-то здоровый, как лось. Но если не предпринять что-то гораздо более серьезное, то он может не только лишиться руки, но и вовсе умереть. Некроз пойдет по телу дальше, и всё. Тогда можно будет новую урну в погребальном подвале ставить.

— Всё, Алёна, понял-принял. Значит, отвезу его к Василию Пантелеевичу. Пока приготовь его к транспортировке. И дай ему пинка под задницу, скажи, чтобы он не рассиживался, а ковылял к выезду.

Алёна прищурилась, и на ее губах заиграла легкая улыбка:

— Хорошо, Елисей Святославович. Уж что-что, а дать пендель я могу. На потенциальных хахалях уже натренировалась.

— Что, сильно достали? — я усмехнулся, вспомнив, как Гордей со Степаном вчера чуть ли не рычали друг на друга из-за права проводить ее до лазарета.

— Доставали, — вздохнула она. — Но это были пока потуги. Приходилось ставить на место. А потом, как начали за мной ухаживать Степан и Гордей, то обычные ребята даже не смотрят в мою сторону.

Конечно, не смотрят. Эти двое уже показали особо ретивым, что если пялиться на Алёнку, то это чревато потерей зубов и переломами конечностей.

— Ну, альфа-самцы делят территорию, дело житейское, — я рассмеялся. — Главное, чтобы работу не срывали. Иди, пни Сашу, чтобы собирался.

Я взглянул на наручные часы. Время пока было. В принципе, я успевал заскочить к отцу, перекинуться с ним парой слов, сдать Тайгу на поруки лекарю, а потом еще доехать до Академии. Да, на первую пару я опаздывал, но зато мог успеть ко второй.

Через десять минут мы с Саней уже сидели в моей машине.

Моя черная «Лада Стрела» являлась произведением гения имперского автопрома. Под капотом ревел форсированный движок, бронестекла могли выдержать попадание из крупнокалиберного пулемета, а в салон можно было посадить даже императорскую дочку. Тем более, что это был подарок императора! А это уже втройне было приятно.

Саня Тайга, бледный, с испариной на лбу, сидел на пассажирском сиденье, аккуратно придерживая больную руку, и с детским восторгом оглядывал салон.

Пока мы ехали по утренним пробкам в сторону Красногорска, Саня не переставал восхищаться моей машиной. «Стрела» была той еще породистой лошадкой: она послушно входила в повороты, без кренов заходила на виражи, и спокойненько вела себя в утреннем потоке. Я не щемился между рядами, не сигналил, как истеричка. Зато стоило мне включить поворотник, как другие машины торопливо уступали место, завидев агрессивный черный бампер.

— Отличная лошадка, Ваша Милость, — проговорил Саня, когда мы выехали на свободный участок трассы, ведущий в квартал Ярославских. — Корабль, а не машина.

— Да, уж очень неплохая, — подтвердил я, поглаживая кожаный руль. — Первая моя машинка, к сожалению, сгорела. Вот, взял такую же, только черного цвета. В принципе, рад ей безумно. Надежная и прочная, как весь российский автопром.

— Да уж… — Саня вздохнул, глядя в окно. — Мне на такую еще копить и копить…

— Какие твои годы, Саша! — я подмигнул ему. — Поработаешь со мной, проявишь себя и такая же будет. У меня преданность и хорошая служба оплачиваются так, что ни в одной корпорации не снилось.

— Рад стараться, Ваша Милость! — улыбнулся он в ответ. — Ради такой машинки можно и задницу на британский флаг порвать!

— Но только врагам! — уточнил я на всякий случай.

Саня заржал в ответ.

Когда мы въехали на территорию родового поместья Ярославских, я с удивлением увидел на гостевой парковке знакомый автомобиль. Серебристый спортивный спорткар с синеватыми обводами и гербом рода Шумиловых на дверце.

«Ох и ничего себе! Какие гости с утра пораньше», — подумал я, паркуя «Стрелу» рядом.

Сама Любава сидела за рулем. Я кивнул, а она сделала вид, что невероятно увлечена телефоном. Фу ты, ну ты, какие мы важные!

Мы прошли в дом. Саня держался молодцом. Я тут же вызвонил Василия Пантелеевича и ввел лекаря в курс дела, а сам направился в кабинет отца.

Постучавшись, зашел внутрь.

Святослав Васильевич сидел за столом. А напротив него, в глубоком кожаном кресле, расположился Прокопий Львович Шумилов, отец Любавы.

Я поздоровался. Прокопий Львович дружески кивнул мне, поднялся и крепко пожал руку.

— Доброе утро, Елисей Святославович. Наслышан, наслышан о ваших воронежских подвигах! Растете, молодой человек, растете!

— Стараемся на благо Империи, Прокопий Львович, — вежливо ответил я. — А я вот увидел вашу машину и решил спросить: откуда такие гости с утра? Какими судьбами?

— Да Любава собиралась в Академию, — ответил Шумилов, слегка улыбаясь в усы. — Ну и завезла меня по дороге к Святославу Васильевичу, у нас тут небольшие деловые вопросики накопились. Думал, что всё быстро образуется, авопросики времени потребовали… Надо бы Любаву отпускать, чтобы не опоздала.

Вопросики накопились? Что же, сейчас отцу точно будет не до меня. Ладно, заеду к нему после Академии, а сейчас…

— О, как здорово! — ответил я. — Мне как раз тоже в Академию нужно. Бойца вот привез раненого. Ничего страшного, Прокопий Львович, если Любава может меня подвезти?

Шумилов переглянулся с моим отцом. В их взглядах промелькнуло что-то неуловимое. Политика, ядрёна медь. Старики явно играли в свои игры.

— А твоя машина, Елисей? — спросил отец. — Может, пусть кто-нибудь из наших водителей тебя отвезет?

— Да я вот думаю… Если Василий Пантелеевич поставит Саню Кирпича на ноги быстро, то он и сам может ее отогнать на базу, — ответил я. — Там же не такая серьезная рана, чтобы не нажимать одной ногой на педали. У него рука… Но вести мою ласточку можно и одной, тем более что личный состав нужно поощрять иногда. Так что пусть он её и отвезёт обратно.

— Ну, тогда и хорошо, — кивнул отец, пряча улыбку. — Как раз не опоздаешь. А ты как, Прокопий Львович? Ничего, если Любава подкинет моего сына?

— Она посчитает это за честь, — ответил Шумилов, и в его голосе прозвучали нотки удовлетворения. — Молодежи полезно общаться.

— Что ж, тогда не буду вас задерживать своим присутствием, — сказал я, встал и слегка поклонился. — Хорошего дня, господа.

После этого я бегом направился в медицинское крыло, к Василию Пантелеевичу. Лекарь как раз закончил первичный осмотр Сани и мыл руки над раковиной.

— Ну что, Василий Пантелеевич? Как дела? Жить будет? — спросил я.

Старик фыркнул, вытирая руки белоснежным полотенцем:

— Будет, Ваша Милость. Куда он денется? Смогу я помочь в этом вопросе. Яд сложный, мутирующий, но я уже подобрал антидот. Придется, конечно, парню пару дней поставить уколы, но конечность мы спасем.

— Отлично. А сможет ли Саша тогда, как оклемается, отвести мою машину обратно на базу? — спросил я.

— Запросто, — Василий Пантелеевич поправил очки на носу. — Ничего страшного и необратимого в его ранении нет. По крайней мере, для меня.

Он чуть-чуть хвастливо выпятил грудь.

— Это другие коновалы в городских больничках отпилили бы ему руку по самое не балуй, чтобы некроз не пошел. А у меня как раз есть лекарство на такой случай. Вытяжка из мозгов Костяного Паука. Творит чудеса и нейтрализует его яд.

— Ну что же, Саша, — я подошел к кушетке, на которой лежал мой гвардеец. Выглядел он уже получше, зелья лекаря начали действовать. — Давай, поправляйся. Выздоравливай. И вот… Держи ключи. Закинешь машину на базу, а заодно сам прикинешь — стоит ли ради такой машины стараться.

Я отдал Александру ключи от «Стрелы». Заметил, как радостно вспыхнули его глаза. Доверить бойцу личный транспорт начальника? Ну да, это знак высшего доверия.

— Это на время, учти! — строго добавил я. — На свою машину ты еще должен заработать. Разрешаю только до базы доехать. Если узнаю, что ты на ней девок клеить поехал, то раненную руку вырву, и никакой лекарь не пришьет!

— Слушаюсь, Елисей Святославович! — расплылся в улыбке Саня. — Век не забуду! Доставлю в лучшем виде, ни пылинки не сядет!

Я вышел во двор.

Утро выдалось солнечным. Возле серебристого спорткара, прислонившись к капоту, стояла Любава. Всё также упорно делала вид, что копается в телефоне и в упор меня не замечает.

Ну что ж…

Я подошел, открыл пассажирскую дверь и с каменным хлебалом уселся на сиденье, затянутое белой кожей.

Любава замерла. Ее брови поползли вверх. Она обошла машину, села за руль и, не заводя двигатель, повернулась ко мне.

— Елисей Святославович… А вы ничего не перепутали? — ледяным тоном осведомилась она. — С каких это пор мой автомобиль стал для вас местом для отдыха?

Я откинулся на спинку сиденья, пристегнул ремень и обезоруживающе улыбнулся:

— Всё нормально, Любава Прокопьевна. Ваш отец подарил вам счастливую возможность довезти меня до Академии. Пожалуйста, постарайтесь объезжать ямы, а то меня укачивает.

Она сузила глаза. В салоне запахло ее духами — тонкий аромат с нотками жасмина. Никакой дурманящей химии, как у Преображенской. Лишь запах настоящей аристократки.

— А вы наглец, Елисей, — фыркнула она, нажимая кнопку зажигания. Спорткар тут же зарычал. — Приходите, напрашиваетесь… Ведете себя так, будто весь мир вам обязан.

— Любава Прокопьевна, даже и не думал напрашиваться, — я развел руками. — Если бы вы оказались в такой же ситуации, то я бы с радостью подвез вас. И даже не ворчал.

Она рванула с места. Меня вжало в кресло. Водит она, надо признать, агрессивно.

— Ну это понятно, — процедила она сквозь зубы, выруливая за ворота поместья. — Только вы не в такой ситуации. И я не в такой.

— Любава Прокопьевна, — я повернул к ней голову. — Мы можем и дальше кидать друг в друга шпильками, портить друг другу настроение с самого утра, либо спокойно доехать и быть в Академии вовремя. Выбор за вами.

Она бросила на меня злой взгляд:

— Ну конечно. Если вы хотите, то у меня еще есть много колкостей под языком. Мы друг другу испортим настроение, вы меня разозлите, и я вышвырну вас из машины на ближайшем светофоре. А дальше вы пойдете пешком. Вас такой вариант устроит?

— Мне бы этого не хотелось, — я усмехнулся. — Пешком идти долго, а ботинки у меня новые, натирают.

— Тогда молчите! — отрезала она, рывком перестраиваясь в левый ряд и обгоняя плетущийся грузовик. — И не отвлекайте меня от вождения!

— Да боже упаси, — я поднял руки в сдающемся жесте. — Даже в мыслях не было отвлекать вас от чего-либо важного. Ваша машина — ваши правила.

— Вот и всё! Вот и заткнитесь! — прорычала она, вжимая педаль газа в пол.

— Вот это было грубо, — заметил я. — Недостойно представительницы древнего рода.

Она сжала руль так, что побелели костяшки пальцев, и бросила на меня убийственный взгляд.

Я понял, что перегнул палку. Девушка явно на взводе.

— Всё-всё, молчу-молчу, — я примирительно улыбнулся и отвернулся к окну.

Надо отдать ей должное, после вспышки грубости Любава всю дорогу молчала. Я тоже сидел тихо, барабанил пальцами по колену в такт музыке, льющейся из колонок, и наблюдал за ней боковым зрением.

Она была красива. Даже сейчас, когда превратилась в Снежную Королеву. Но за этой маской Снежной Королевы скрывалась буря эмоций, с которыми она не умела справляться.

Ее реакция на меня, на мои шутки, на тот самый поцелуй в клубе — всё это выдавало в ней живого человека, запертого в золотой клетке аристократических условностей. И это было даже забавно.

Мы долетели до Академии с ветерком. Любава припарковалась на студенческой стоянке, заглушила мотор и, не сказав ни слова, вышла из машины. Я последовал за ней.

— Благодарю за поездку, Любава Прокопьевна, — бросил я ей вслед.

Она лишь дернула плечиком и, цокая каблучками, направилась к главному входу.

Учебный день тек своим чередом. Мы успели вовремя и это не могло не радовать.

На большой перемене мы с Мишкой Морозовым и Мизуки Сато спустились в столовую. Взяли подносы, набрали еды.

Мы сидели за дальним столиком. Мишка увлеченно рассказывал Мизуки какую-то байку про своего отца, я лениво ковырял вилкой отбивную, думая о том, как продвигаются поиски Синего.

Степан Борозда должен был уже поднять все свои криминальные связи. Наемник с пробитой ногой далеко не уйдет, ему нужны медикаменты, перевязочные материалы, возможно, подпольный лекарь. На этом он и должен проколоться.

Вдруг мой телефон завибрировал.

Пришло сообщение.

Я отложил вилку, взял аппарат. На экране светилось имя отправителя: Гордей.

Я разблокировал экран, открыл мессенджер. И в этот момент звуки шумной студенческой столовой словно отрезало ножом. Воздух в легких заледенел.

Сообщение состояло всего из двух строчек:

«Ваша Милость, Саня Тайга мертв. Его убили на подъезде к базе».