Самарово, поместье Барятинских, 1931 год

У Барятинских я прожила четыре года. И, как только представилась такая возможность, от меня с радостью избавились.

Первые месяцы меня всячески пытались выжить из дома. Я не реагировала на мелкие пакости и обзывательства от младших — дети же, что с них взять, и явное пренебрежение со стороны старших. Увы, этого оказалось мало. Мою отстранённость и спокойствие приняли за слабость и начали заклёвывать с утроенной силой, пока этому не воспротивилась Тарья.

Я не сторонница насильственных методов, но стоило Тарье пару раз укусить обидчиков и расцарапать лицо распустившей руки няньке, как всё прекратилось. «Эту бешеную» теперь предпочитали не трогать и вообще не замечать.

Моим единственным учителем недолгое время была Ольга, но ей это быстро наскучило, а через год она уехала в Москву. Старшие жёны даже не вспомнили о необходимости обучать ещё одного ребёнка. А гувернантка Белицкая «забыла» им напомнить.

Что ж, тогда учителем стала я. Учила Тарью и училась сама. Я не гордая: просто сидела в учебном классе с утра до вечера в уголочке, «играя» с безликой куклой Тарьи. Меня прогнали один раз, второй, да и плюнули — что с безъязыкой инородки взять? Утром младших учили чтению, письму и счёту, днём старших — истории, литературе, этикету, языкам. Я молча впитывала знания об устройстве этого мира либо объясняла уже понятные мне вещи Тарье.

Хотя мы с Тарьей и понимали друг друга с полумысли, но общались совсем на ином уровне, и она не стала понимать в одно мгновение русский из чужих уст, как и я не выучила за одну секунду язык маньси махум.

По мере, как Тарья овладевала русским языком, и я понемногу начала разговаривать с домашними. Поначалу коротко и односложно, чтобы не вызвать подозрений, но постепенно всё чище и свободнее. «Ишь, наблатыкалась, — удивлялись няньки. — Эдак скоро не хуже барышень заговорит».

От мягкого, скрадывающего звонкие звуки акцента избавиться пока не удалось — таковы уж были особенности речевого аппарата в нашем теле. Писать прописи Тарье не нравилось, но я её заставляла и была в этом непреклонна. Это и моё тело теперь, и мелкую моторику необходимо развивать. В прошлой жизни у меня был красивый почерк, и сейчас было очень неприятно взять ручку и понять, что эти непослушные детские пальчики не способны даже вывести имя на бумаге.

Тарья была наблюдательной, а ещё любопытной и умной девочкой. К нашим одиннадцати годам она уже свободно читала, я-мы знали историю этого мира и даже теоретически разбирались в магии. Которая, к слову, была и у нас. К сожалению, тоже лишь теоретически.

Возможно, даже такая слабая метка «полукровки» могла наделить меня необычными способностями, но, просто пялясь на неё, самостоятельно я никакого волшебства вызвать не смогла, а к магическому обучению здесь относились уже серьёзно. Не посидишь в уголочке и магические книжки тоже не полистаешь — те хранились под замком.

Лизанька и Володя по достижении шестнадцати лет отправились учиться в Тобольск. Лиза — в женскую гимназию, Володя — в кадетский корпус, оба заведения с магическим уклоном. Ещё один камень в огород Барятинских: собственного училища на своих землях они так и не организовали. Одноимённый городок близ поместья Самарово пока оставался самым крупным поселением в Югре, и от города там было лишь название.

Иногда я тайком пробиралась в библиотеку, и однажды меня там застал Михаил Всеволодович. Он сначала нахмурился, будто не понимая, что я такое. Дом был велик, да ещё строго поделён, так что я не попадалась ему на глаза с момента прибытия. Неудивительно, что он обо мне забыл. Впрочем, он тут же помрачнел, вспомнив о промахе брата, но не прогнал. Лишь хмыкнул, убедившись, что книгу я держу нужной стороной.

А ещё я не только слушала, но и подслушивала, и подсматривала. И теперь видела без прикрас: поместье ветшало, былое величие Барятинских зарастало мхом и плесенью. Добычи после ликвидации прошлого прорыва едва хватило на то, чтобы погасить долги, но быстро набежали новые.

У меня в голове ещё крутилась мысль, что Западная Сибирь вроде бы всегда с лихвой откупалась от Москвы «мягкой рухлядью», но, как оказалось, зверя массово выбили ещё в прошлом столетии. Так что ни соболей, ни чернобурых лисиц, что до сих пор красовались на гербе Барятинских, в прежних «богатых» количествах тут уже давно не водилось.

Хотя ресурсов-то! Рыба, древесина, торф, да те же газ и нефть… Увы, и в тридцатых всё упиралось в извечную проблему дорог, и сплавлять тот же лес хотя бы до Транссиба можно было лишь летом. Не говоря уж о том, что до полезных ископаемых пока и вовсе никому дела не было… магия же.

Да и зачем прокладывать дороги, если во всяком крупном городе есть стационарные порталы? Вот только на всю Западную Сибирь этих порталов было ровно два: в Тобольске и Тюмени. А по остальным просторам, если сам не владеешь магией, только так: на санях зимой и по воде летом. А до того же Тобольска из будущего Ханты-Мансийска ехать не пять часов по трассе, как я привыкла, а в лучшем случае неделю.

Об упадке рода не говорилось вслух, но сложить одно с другим не составило труда. Пока Лизанька сетовала на отсутствие радио и запаздывающие на полгода светские журналы, в Центральной России новости разлетались со скоростью звука благодаря техномагической системе связи. Пока Барятинские продирались сквозь тайгу на санях, их южные соседи Ланские уже вовсю гоняли на снегоходах с бензиновыми движками.

В Самарово вся жизнь была с опозданием на добрых два десятка лет.

Да та же одежда. По первости мне казалось, что несколько задержавшаяся с начала XX века мода на длинные глухие платья объяснялась отсутствием войн и революций в тот же период. Не было волны эмансипации на рубеже веков, не случилось дефицита тканей, вызванного военным положением, из-за которого в моей реальности женщины обнажили ноги и предпочли красоте практичность. Оказалось, что нет. В тех же запоздавших журналах столичные девицы уже вовсю щеголяли в юбках по колено и брюках. А у Барятинских просто не было лишних денег на то, чтобы следовать новым веяниям.

Я донашивала платья за старшими девочками, но даже обласканным младшим княжнам и княжичам редко шили новое. Просто им доставались ещё вполне пригодные для ношения вещи, мне же — то, что уже нельзя было подлатать, обновить, перелицевать. Ещё не на тряпки, но «нормальному» ребёнку в таком даже при своих ходить уже стыдно.

Однажды Тарья впала в натуральную истерику и вцепилась в старые штаны Володи, что няньки собирались отдать младшим мальчикам. С выбором Тарьи, если честно, я была согласна. Мне очень не хватало удобных джинсов, но и шерстяные штаны — тоже неплохо.

Никто и слова не сказал. Инородка же, что с меня взять. Ну, хочется ей носить старую гимназическую форму — брюки и китель, и пусть.

В фамильном особняке Барятинских, который Тарье до сих пор казался небесным дворцом Нуми-Торума, я теперь ясно видела скрипящую полами и насквозь продуваемую развалину.

У Михаила Всеволодовича всё глубже залегали складки на лбу и у поджатого рта, он осунулся и заметно постарел. Роман стал увлекаться выпивкой. Отец вопреки гласу предков и приказу брата до сих пор меня не признавал. Лишь раз, когда мальчишки во дворе дразнили меня «полукровкой» и «подкидышем», он выдал обоим по звонкой оплеухе. Не за то, что дразнили. А за то, что делали это при гостях, во всеуслышание. Пусть внутри семьи я была «отродьем», «инородкой», «грязной вогулкой», но выносить позор за её пределы не позволял даже он, испытывавший ко мне искреннюю ненависть и отвращение.

Так что по документам я была урождённой Барятинской Дарьей Романовной, княжной из младшей ветви. И даже Ирина, супруга отца, скрипя зубами согласилась меня удочерить и выдать за сироту из своей дальней татарской родни, лишь бы избежать сплетен.

Впрочем, это не помешало Роману однажды сорваться на мне в сильном подпитии. Когда-то это должно было случиться.

«Ты… — князь, шатаясь, ввалился в детскую, от него разило водкой. — Какого дьявола… Тебя не должно было быть! Какого чёрта они тебя приняли⁈. Ну, где вы там, прадеды? Чего молчите? На кой вам это отродье понадобилось⁈ А мне из-за неё теперь никакой жизни… Жена каждый день тычет… Брат… Да сдохни ты уже!».

Тарья панически боялась пьяных. Когда он замахнулся, сёстры-близняшки взвизгнули и бросились врассыпную, а я вдруг не смогла пошевелиться. Страх Тарьи был так силён, что даже я не смогла сбросить оцепенение, парализовавшее наше тело. В тот раз мне повезло: отца оттащил Михаил Всеволодович, а мне велел спрятаться и не отсвечивать несколько дней. И я не была уверена, что если бы не вмешался старший князь, те самые предки и в этот раз пришли бы на помощь.

Потому что многочисленные наказания от той же Ирины — и стояние коленями на горохе, и пара суток без хлеба и воды — их, похоже, совсем не волновали. Да я больше на них и не рассчитывала. Когда мы подрастём и будем предоставлены сами себе, тогда появятся и возможности. Учёба, переезд в крупный город. Хоть и без денег, но совершеннолетней признанной княжне с документами это будет сделать гораздо проще, чем бесправному ребёнку одиннадцати лет.

А что денежного довольствия от рода мне не видать, это я знала наверняка. Не было их, этих денег.

Основным доходом Барятинских был ясак, собираемый со всей Югорской губернии, но местный народец — и русские, и остяки с вогулами, почуяв слабину, в последнее время редко платили положенное в срок и в нужном объёме.

«Мягкую рухлядь» вполне могли заменить твари из Промежути, но, во-первых, эту тварь сначала ещё поймай и убей, не повредив тушу, а во-вторых, никто бы не взялся гадать, что за дрянь из разлома вылезет в следующий раз: монстры или что похуже.

Некоторые твари из Промежути живучи настолько, что им и отрубленная голова не помеха, и чтобы убить такую наверняка, проще её взорвать или развоплотить. А за клочки шкур или осколки клыков много не выручишь. А добыть живую особь или магический кристалл из особо крупной твари — событие настолько редкое, что почти невозможное.

Как генерал-губернатор Югры князь Михаил состоял на службе у императора и даже получал какое-то жалование, но к громкому званию ещё прилагались обязанности, и с главной из них — защитой вверенных земель от Промежути — Барятинские с некоторых пор стали справляться заметно хуже.

Вскоре в поместье внезапно зачастили проверяющие чины из Тобольской губернии. Тобольск, хоть и растерял своё влияние ещё в прошлом веке, до сих пор числился административным центром Западной Сибири. Впрочем, его давно уже теснила подросшая и расцветшая на Транссибе Тюмень, не так давно вышедшая из-под юрисдикции захиревшей сибирской столицы и возглавившая собственную губернию.

Вот с подачи тюменских графов Ланских, давно положивших глаз на земли северных соседей, и начались мелкие неприятности. Затем крупные. А вскоре Барятинские познали гнев и самого императора.

И вдруг стало очевидно: новый разлом близ Самарово, что я застала, когда только поселилась у Барятинских, был началом конца. А следующий прорыв Промежути нанёс роду такой удар, что оправиться князья уже не смогли. Чем не преминули воспользоваться Ланские.

Тот Самаровский разлом четырёхлетней давности показал явное: у Барятинских не хватает ни людей, ни магов, ни техники. Следующий прорыв — в Уватском разломе, что в направлении Тобольска — случился, как и ожидалось, через четыре года. Вот только такой его мощи никто не предвидел…

Когда в очередной раз подоспели Ланские, их помощь уже больше походила не на спасение, а на тщательно спланированную оккупацию.

Они пришли с отрядом отлично обученных магов. С небольшой армией простецов, вооружённых до зубов передовым оружием и самыми мощными артефактами. С быстроходной техникой, включая несколько бипланов-штурмовиков.

И с бумагами, где у этой помощи имелась чётко прописанная цена.

Граф Ланской-старший был холоден, но предельно вежлив. Изъяснялся даже с некоторым подобострастием, хотя в его голубых глазах читалось нескрываемое превосходство. Ланской предлагал взять на себя управление южными территориями Югры, «дабы немного облегчить тяжёлое бремя Барятинских».

Михаил Всеволодович ожидаемо с негодованием отказался.

Через три дня, когда волна тварей хлынула на юг, Ланской пришёл ещё раз. И снова получил отказ.

Через неделю, когда твари атаковали Тобольск и знатно попировали в нём, согласия князя Барятинского уже не потребовалось. Тюменский отряд зачистки, предъявив остаткам угорского командования высочайший указ, сработал быстро и технично.

Ни суда, ни разбирательства в Сенате, насколько я знаю, не было. Император, подозрительно быстро получив донесения Ланского, где тот наверняка приумножил потери и сильно занизил оценку действий Барятинских, издал указ, согласно которому князь Михаил признавался виновником Тобольской катастрофы, а Ланским был дан карт-бланш на исправление ситуации.

Барятинские лишились едва ли не половины земель — вся южная часть их владений отныне была под временным управлением Тюменской губернии. Тобольская губерния, разваливаясь до этого не один десяток лет, по сути, фактически перестала существовать — и это снова отвечало устремлениям Ланских. Как самостоятельная административная единица она и так доживала последние дни. На скорую руку реорганизовывать обширные территории Западной Сибири император не стал, всё же дело не быстрое, но расстановка сил уже была ясна.

И Барятинским в этом новом мире места не было.

Помимо громадных репараций за ущерб, нанесённый Тобольской губернии по недосмотру и слабосилию, Барятинские лишились многих привилегий, а главным бенефициаром их потерь, разумеется, стали Ланские.

И одним из их требований стало предоставление Ланским ребёнка в качестве заложника рода. До выплаты им всей суммы оказанной помощи. То есть, если смотреть правде в глаза, до скончания времён.

Ненужных отпрысков у Барятинских было не сказать чтобы много.

Я, конечно, ждала, что по достижении совершеннолетия меня просто выгонят. Но сами они ждать не стали.

Так что заложницей, разумеется, отправили меня.