Тюмень, поместье Ланских, 1931 год

— Эй, баричка! Сомлела, что ль? Ну, так продирай глазки, приехала… Где ты там, в темени-то и не видать… Панье боже!.. Что за?.. Это кого ж прислали⁈ И давно ль у Барятинских бесенята заместо деточек нарождаются? Повыродились, видать, совсем князюшки… А зыркает-то, матка божа! Как есть псякрев!..

Меня вытряхнули из кабины кособокого фырчащего грузовичка. В саму Тюмень Барятинские отправили меня порталом — неприятное ощущение: как будто вязнешь в киселе, звуков нет, дышать нечем. До поместья Ланских пришлось ещё полтора часа трястись по размытой и подмороженной грунтовке с черепашьей скоростью. По пути я сомлела, пригревшись в тулупе Иванчи́, моего сопровождающего. О зимней одежде для меня, учитывая, что прежде я из особняка не выходила, Барятинские даже не задумались.

Хотя бы выделили старый потрёпанный чемоданчик, куда я бросила нехитрые пожитки: три смены белья да пару тёплых платьев. Предполагалось, что постельным бельём и средствами личной гигиены — зубным порошком, щёткой, расчёской и прочим — меня обеспечат уже новые «благодетели».

Служанка, ругаясь на смеси польских и русских слов, тряхнула меня, сгоняя остатки сна, и развернула к подошедшей белокурой даме в мехах, демонстрируя товар лицом.

— Вот, пани Ирэна, гляньте-ка!

Белые волосы у Ланских, видимо, наследственное. Как и высокомерие, и презрительно кривящиеся тонкие губы. Будто ей вместо бланманже омуля с душком подали. Ну так нос зажми и ешь, другого не подвезли. А ведь на Байкале деликатес, жаль, что в Оби такой рыбы не водится, всегда хотела попробовать.

— Это ж с кем Роман Всеволодович согрешить-то изволили? — брезгливо процедила графиня Ланская.

Без тулупа я моментально продрогла, на дворе стояла поздняя морозная осень, разве что в этих местах снег ещё не выпал. А тулуп Иванча мне не оставит, что́ ему до меня.

— А с инородкой, маменька, — ехидно произнёс ещё один подошедший. — Как видите, ни один приличный русский род родниться с Барятинскими уже не хочет, брезгует, а размножаться-то всем хочется.

У мальчика ломался голос, срываясь с тонких, детских тональностей на хрипловатый баритон. Хоть он и повзрослел за четыре года, но это надменное выражение лица я узнала сразу — Александр Ланской. Сейчас ему было лет четырнадцать, судя по пробивающемуся белёсому пушку над губой.

«Носом ффыр делает, — вдруг несмело хихикнула Тарья. — Как ня́луку-первогодка перед вор най рога задирает».

Я мысленно согласилась с ней — сравнение с оленями было очень точным: Ланской-младший гарцевал перед взрослыми, копируя их циничное поведение, и этим показывал: я уже не маленький, я вам ровня.

— А будто вы, Ланские, сплошь русская порода, — сплюнул Иванча. — Чего заказывали, пшеки, того добра и привёз. Княжна Барятинская. Дарья Романовна. Уж какова есть.

— Тарья, — тихо сказала я.

Но никто не услышал.

— Лучше бы мальчишку прислали, с девки-то какой прок, — вновь скривился Александр. — Спортит ещё кто-нибудь из дворовых даже такую уродку сослепу, а нам её потом выдавай за своих же да с приданым. Да Барятинские ещё мзду затребуют, что недоглядели… Наследников, оно понятно, нам бы и не выдали — то законом о защите родов прямо запрещено. Вот и подсунули чёрт-те что… Императорским указом было велено: заложником дитя из ближнего круга прислать — прямого не наследного отпрыска либо из племянников кого. Да только кто бы знал, что у Михаила Всеволодовича этакая приблуда раскосая в роду затесалась… Да уж, сослужил ему добрую службу братец, с таёжной дикаркой спутавшись. А ловко Барятинские выкрутились, ничего не скажешь. Сами-то, поди, не нарадуются, что от такой чуды избавились…

— Как же ты верно понимаешь ситуацию, Саша, — кивнула мальчику дама и одарила его ласковой улыбкой. — Зузанна! Накорми её. Да пристрой куда-нибудь на ночь, а утром придумаем, как с ней быть. Пойдём, Саша, холодно на дворе…

Костлявая рука служанки уже потянула меня к пристройке большого дома, а вторая позади, наоборот, удержала за ворот, а следом мне на плечи опустился тяжёлый овечий тулуп.

— Ну, прощевай, вогульская княжна, — буркнул Иванча. — Авось тут тебе местечко и сыщется. Зла я тебе не делал, так что на меня, Федота Иваныча, божкам вашенским не клепи. Пущай и не верю я в них, да живу-то долгонько — знаю, что тайга не спрашивает: веришь аль нет…

Я кивнула, и на Иванчу больше не смотрела — чего о прошлых людях жалеть? Не был он ко мне добр все эти четыре года, да и сейчас лишь из-за дворовых слухов расщедрился. Прислуга в Самарово шепталась, что через меня вогульский князь Ахтамак с того света непременно Барятинским отомстит, да не просто, а с выдумкой — у вогулов-то натура подлая. Так что меня и презирали, и боялись: а ну как прокляну своим чёрным глазом.

— Раз младшему баричу сразу не глянулась, так впредь перед ним и не мельтеши, — поучала служанка по дороге. — Барич-то Александр в самую силу сейчас входит. Вона, в кажной комнате нынче воду да песок держать велено. Ковров да занавесок уж сколько подпалил… Ох, силён барич будет! Небось и отца вскоре переплюнет… А ты, баричка — Дарья Романовна или как тебя там, Ланских не гневи. Разом вспыхнут, от уж огненна порода… Да шевели ты ногами-то, баричка!..

Тарья часто сравнивала человека с каким-нибудь зверем, вот и сейчас я услышала от неё: «Заяц трусливый». Ну да, служанка Зузанна при пани Ланской подобострастно кланялась да уши прижимала, а тут вот — сама хозяйкой покрикивать начала, задней лапой нетерпеливо отстукивает.

Её наставления я пропустила мимо ушей: не пугай пуганую. Тарья пустым словам тоже значения не придавала, а судила по делам. Сейчас маленькую вогулку больше интересовало, накормит ли нас ворчливая служанка, как ей было велено, или примется своевольничать, место моё указывать.

Накормила. Каша была уже стылая, но с ягодой, да и щепотку соли повариха не пожалела. Ещё выдала кусок варёного мяса — жилковатый, зато с сочным жёлтым жирком. Барятинские по большей части постничали: якобы из глубокой веры, но настоящей причиной было хроническое безденежье.

Тарья набросилась на холодный жир, как на лакомство, и я намеренно отдала ей контроль над телом, пропуская вперёд. О некоторых её пищевых пристрастиях я без содрогания думать не могла.

«Вкусно, — сразу прилетел ко мне довольный посыл. — И нянь тут белый, сладкий». Да, у Барятинских такой хлеб редко пекли. Ешь, милая.

Уплетая еду, Тарья осматривала кухню и оценивала новое пристанище сквозь призму своего понимания мира. Мне нравился её незамутнённый взгляд на вещи, и сейчас я с улыбкой внимала ей.

«Ай-е, камня-то сколько много. Красивый камень, с разводами — аж с Торумова пояса, видать, навезли. Камень крепкий, тёплый, для дома хорошо, свой спокойно живи, а чужой совсем не заходи. А Ба-ря-тин-ские шибко его не любят, больно холоден. Это потому что достать его из нутра земли могут, а согреть не умеют. А у тутошних хозяев порода огненная, эти вот даже в мёртвый камень нутряное тепло засунули, Тарье не холодно от стен».

Снова удивила. О Торумовом поясе я от неё уже слышала, когда та рассказывала вогульские сказки, — так маньси махум называли Уральский хребет. Но откуда она знает, что серый с прожилками мрамор именно из тех мест? И как же хорошо она поняла, что Ланские огневики, а Барятинские земники. И в Самарово камень действительно не любили, предпочитали строить из дерева.

— Экая чуда, а, — всё дивилась Зузанна. — Вшивая ещё небось. Керосину теперь на тебя трать. Ну, тута в уголке пока поспишь, чай не смёрзнешь, а добрых паненок среди ночи неча тревожить. Завтрева отмоешься да старшая пани и поглядит, что ты за приблуда такая, да куда тебя. Панье боже, вот уж что деется, а… Вродь князья, ан ты ж погляди — с нелюдью узкоглазой путаются, да ещё отродью энтому имя своё дают. А добрым людям корми их потом, да в ножки кланяйся, раз тож Барятинская…

Служанка ещё долго ворчала, но в тепле и сытости я быстро сомлела на лавке у печи, а проснулась уже на узкой койке в небольшом закутке.