— Вот будешь хныкать — придёт Жадная Барыня и голосок у тебя да и отымет! Захочет мальчик Лёша печенье, а попросить-то и не сможет — нечем! Захочет маму позвать, ан опять никак! Так и помрёт мальчик Лёша — голодный и один-одинёшенек!

Не дед Бабай в лес утащит, не серенький волчок за бочок укусит, а Жадная Барыня что-нибудь заберёт. И, судя по присказкам, забрать она могла если не всё, то многое. Разборчивых в еде пугали тем, что Барыня здоровые зубы заберёт, а взамен отдаст свои, гнилые да болючие. Озорников стращали тем, что загребущая бабка навеки заберёт их радость, одни лишь горести да печали останутся.

Четырнадцатилетней Лизаньке, жеманной и кокетливой не по возрасту, и то прилетало от матери: бабка-де отражение твоё заберёт, если от зеркала не отлипнешь!

Добрые же у них семейные страшилки…

Меня определили в «детское» крыло, что вызвало бурю негодования как среди его обитателей, так и у старших Барятинских — всё же я была незаконнорождённой. Бастарды, как я поняла, в знатной семье не редкость, но не с наследниками же им вместе расти!

Помимо Лизаньки и её брата-близнеца Володи, отпрысков Михаила Всеволодовича, там было ещё пятеро детей. Трое — мои единокровные братья и сёстры, дети Романа и Ирины. Жили в спальнях по двое: по половому признаку и по старшинству. Меня по первости определили к Лизаньке: та, вступив в девичий возраст, истребовала себе отдельную комнату и с некоторых пор жила одна.

— С этой⁈ — взвизгнула она, когда домоправительница Марья Павловна завела меня в одну из комнат. — Папенька шутить изволит⁈ Это грязная вогулка останется у нас? Да она ведь даже не знает, для чего вилка нужна!

— Елизавета Михайловна, дак ведь некуда больше…

Ну не такая уж и грязная. Могла быть ещё чище, но Тарья устроила истерику не хуже Лизаньки, когда служанка избавила меня от пахучей малицы и нижней, давно не стиранной, рубахи и запихнула в горячую воду. Кусалась и царапалась как дикий зверёныш, а я не знала, как её успокоить или хотя бы перехватить контроль над телом.

Её пугала гладкая скользкая ванна, холодная плитка на полу, она даже не позволила расплести косы, чтобы промыть волосы. А ещё вцепилась в продолговатую гладкую деревяшку, замотанную в платок, и не выпускала её из рук — видимо, та заменяла ей куклу.

Я боялась давить, чтобы не напугать Тарью ещё сильнее. Лишь мысленно вздохнула: похоже, мне предстоит долгая работа по приобщению таёжного ребёнка к благам цивилизации.

В итоге меня подселили к девочкам-двойняшкам восьми или девяти лет; кажется, близнецы в роду Барятинских были не редкостью. Те даже не пытались со мной подружиться.

Мне было некомфортно делить тесную спаленку с маленькими гордячками. Тарье же было без разницы — она с рождения привыкла жить летом в тесной полуземлянке, а зимой в чуме, где порой сразу несколько семейств спали едва ли не друг у друга на головах.

Единственная известная мне дата — девятнадцатый год — будоражила моё любопытство. На вторую ночь у Барятинских я тайком пробралась на первый этаж, в ту же гостиную. В детской спальне водились книги, но сплошь сказки с картинками, я же жаждала найти газету, журнал, любую периодику! А водилось всё это лишь в столовой для взрослых (дети ели отдельно), общей гостиной, кабинетах и библиотеке — и ни в одно из этих мест мне доступа не было. За детьми постоянно присматривали няньки и гувернантки, а за мной по первости они и вовсе ходили по пятам.

Обнаружив газету, я с жадностью впилась в шапку с выходными данными. И, прочитав, некоторое время пыталась осмыслить увиденное. Пока в гостиную не ворвалась гувернантка Белицкая — соседки, конечно же, настучали нянькам, жившим в том же крыле.

Уверенная, что слов я не пойму, дама от души хлестнула меня пониже спины указкой и загнала обратно в спальню. Хотелось, конечно, ответить ей на выразительном русском, но, боюсь, тогда вопросов к «вогульской княжне» было бы куда больше. А так: ребёнок, с которого и взять-то нечего. Нет уж. Живу и живу. И на вопросы отвечать пока не готова.

В любом случае вылазка того стоила. Судя по заголовку газеты, на дворе стоял 1927 год. Но это не была ни «Правда», ни «Труд», а «Губернские ведомости: Ближняя Сибирь». С императорской короной над гербом, разве что без «ятей» и «еров».

По крайней мере, я смогла узнать свой возраст: если тот поход Романа Барятинского на кондинского князя Ахтамака состоялся в 1919-м, то нам с Тарьей, получается, сейчас семь с небольшим. Однако вопросов лишь прибавилось. Пусть в истории я не была сильна, но у меня 1927 год смутно ассоциировался с индустриализацией и коллективизацией, а в этой реальности, судя по «князьям» и «царёвым людям», ничего подобного и близко не происходило.

С этим я разберусь позже, а вот история Тарьи, которую я никак не могла выкинуть из головы, и впрямь оказалась нехороша.

Насколько я помнила, ещё со времён Ермака коренное население Западной Сибири было объявлено ясачным, а бывшие подданные Сибирского ханства отныне платили не Кучуму, а русскому царю. Да только, как здесь любили говорить, бог высоко, а царь далеко… Заставь вольного таёжного охотника дань платить!

Остяков-то быстро прижали, охолонили — тот же князь-воевода Фёдор Барятинский, основавший ещё в XVI веке Сургут на Оби да Берёзов на Сосьве. А вогула-кочевника поди ещё поймай, когда ему урман отец, а ворга — мать. Так что стычки «царёвых людей» с местными князцами происходили регулярно, и очередной попыткой прижать своевольных маньси махум и стал поход Романа Барятинского на Ахтамака.

Тарья в силу возраста понимала мало, но память у неё была крепкая. «Ай-е, плохая дочь, ненужная дочь!». Там словечко, здесь второе… Картина сложилась следующая: Ахтамак был вероломно убит свежеиспечённым зятем на свадебном пиру, его воинов вырезал вовремя подоспевший отряд, а невесту, круглолицую Пила́й, Роман таки взял после силой. Не побрезговал. Может, в боевом азарте так поглумиться над уже побеждённым врагом хотел…

Ахтамак больше не жил, его дочь Пилай родила Тарью, а обезглавленным паулем Сартыньёй всё равно нужно было кому-то заправлять… Нашёлся новый князёк, что отныне ясак платил «царёвым людям» исправно, а чтобы соблюсти преемственность власти и не обидеть духов-хранителей пауля, он и взял за себя княжну Пилай.

Взял уже с ребёнком — Тарьей, а вскоре родил и своего сына. И Тарья, бывшая до тех пор единственной внучкой Ахтамака, стала новому князцу ой как не нужна. Жизнь её резко переменилась, теперь ей открыто плевали в лицо и именовали «русской кровью». Вскоре не стало и единственной защитницы — матери, та не пережила третьих родов. Через полгода Тарья слегла с лихорадкой, а в процессе болезни подселилась я, да ещё проявилась эта родовая метка Барятинских…

Трезво оценивая ситуацию, я теперь понимала, что Тарью могли просто убить. Ни за что. Исключительно политика. Исключительно вопрос наследования власти. И её изгнание — это чистой воды везение. А не стали убивать только потому, что подселилась я, и из-за двойного стресса у Тарьи проявилась метка Барятинских. Новый князёк решил не гневить «царёву кровь» — а для маленького народа все «большие» русские люди были «царями», а просто спихнуть проблему на человека, её создавшего…

Удивительно, что Тарья понимала это даже в таком малом возрасте. И была благодарна мне. А я — ей. Обе — за возможность выжить. Это так странно, но за короткое время мы с ней сильно сроднились. Сама Тарья не видела в этом ничего странного. Ведь у каждой эквы — женщины — несколько душ. Зачем же ссориться, если «вместе» равно «одна»?

Я как-то осторожно спросила, не тоскует ли она по матери, но ощутила лёгкое недоумение в ответ. «И́ттырма, — сказала она и вызвала в голове образ своей безликой куклы. — Моя о́ма тут, зачем тосковать?». Тут уже удивилась я.

Тарья, как и все вогулы, верила, что душа умершего — лылы, самая главная — после смерти тела остаётся рядом с ним. И чтобы она не маялась неприкаянной, через четыре дня (для мужчин — через пять) ей делали новое вместилище: деревянную или тканевую куклу, эту самую иттырма. Лица кукле иметь не полагалось, но её одевали в тряпки и относились как к живому человеку: сажали за стол, кормили, разговаривали, укладывали спать. Этот своеобразный траур длился четыре года (для мужчин снова пять, по количеству душ), а после куклу со всем почтением сжигали, чтобы лылы умершей смогла переродиться в своих же потомках. И Тарья, когда прошло нужное время, поступила так же, радуясь, что мама, наконец, снова живёт в каком-то младенце в своём родном пауле.

Что же до меня самой… я тоже порой скучала по родителям, хотя мы не были особо близки: у обоих давно уже были новые браки и новые дети.

Быть одним целым с Тарьей мне поначалу было странно. Но я успокаивала себя тем, что многие люди разговаривают сами с собой. Да и я не раз обращалась к себе мысленно: «Таша, ну тебе же не пятнадцать лет», «Таша, давай будем умницей, проснёмся и пойдём на работу», «Таша, не ленись!». Ну, а кто не давал себе мысленного пинка, надеясь, что более ответственная часть личности таки прислушается?

И сейчас то же самое. Только теперь моя внутренняя Таша — это не воображаемый глас совести, а реально существующая напуганная девочка семи лет. И это, наоборот, придало мне сил. Теперь я отвечаю не только за себя. Надо защищать, надо быть осторожной, предусмотрительной и разумной.

Тарья доверилась мне, а я ей. Я заняла главенствующую позицию; она не возражала, признавая мой опыт и старшинство. Но всё же иногда прорывалась наружу, не умея сдержать природное любопытство.

Ей нужно было всё потрогать, попробовать на зуб, понюхать, и я ей не мешала. Наоборот, выглядело бы странно, если бы «дикарка из чума» (а в поместье Барятинских даже подумать не могли, что вогулы живут и в обычных избах) ничем не интересовалась.

И, да, к слову, она действительно не знала, зачем нужна вилка и какой стороной её держать. Но она верила мне — и я делала всё, чтобы это доверие оправдать.

Вскоре я убедилась: бастарды в этой реальности и впрямь не являлись чем-то возмутительным. Роман Всеволодович — мой нежеланный отец — упомянул, что воевал Ахтамака рука об руку с «дедовыми ублюдками» — своими дядьями. Да я и сама видела из окна: по двору бегали несколько безымянных пацанят с узнаваемыми большими глазами — наследственным признаком Барятинских, а из-под длинных рукавов рубах у них что-то просвечивало на запястьях.

Старшие дамы делали вид, что их не существует. Но по их же распоряжению кормили пацанят обильно и наказывали крайне редко, в отличие от простых слуг. Берегли будущие боевые единицы, как я поняла. Ведь эти сияющие метки не просто напоминание о неверности мужей, а свидетельство силы рода. А ничего важнее в этом мире не было. Род — это всё. И укреплять его даже таким способом не считалось зазорным.

Мой же случай, как я поняла, был исключительным, раз почившие предки Барятинских изъявили свою волю, до этого храня молчание едва ли не сотню лет.

Потому Михаил Всеволодович и повелел оставить меня в доме, а не на кухне, не на псарне и не где-то ещё. Увы, дальше главе семейства не было дела до того, что происходит в «женском маленьком мире» — тут всем заправляли старшие дамы.

А я была для них мало того, что чужая, так ещё и неприкрытым оскорблением по факту происхождения. Обе супруги Барятинских — Ирина и Анна — сами были родовитыми дворянками, так что я им была как кость в горле.

Ольга, необычная барышня в брюках, оказалась младшей сестрой Романа и Михаила. Будучи дамой прогрессивной и даже склонной к некоторому эпатажу, она тоже не стала моей защитницей. Ольга пыталась учить меня русскому языку и тому, как пользоваться бытовыми предметами. Поначалу горела энтузиазмом, но мне были противны её методы. Начала она с пряника, но не гнушалась применять и кнут, а Тарья очень злобно реагировала на любое принуждение.

— Да ты глухая, что ли! — раздражалась Ольга. — Отвечай мне!

Она смотрела на меня, как на неразумную зверушку, забаву, а вскоре и вовсе утратила интерес, увлёкшись купленной-таки радиолой.

Да, я затаилась. Когда обижали — делала вид, что не понимаю. Да Тарья и так не понимала, почему от слов «вогулка» или «не давайте ей хлеба, пусть сырую рыбу ест» ей должно быть обидно. Она ведь и есть вогулка. И строганину очень даже любит.

Сама же я жадно впитывала любую информацию, постепенно обрастая пониманием происходящего. Сама говорить не спешила, но внимательно слушала. Жадная Барыня оказалась не сказкой, но действительной прабабкой Барятинских, а сколько там было этих «пра» — никто не считал.

Тем не менее память о ней жила, ведь она была последней, кто владел истинным родовым даром Барятинских. Про́клятым, как его ещё называли. И передавать его никому не спешила как при жизни, так и после смерти. Но даже и без него у Барятинских была своя сила, и это стало для меня большим откровением. Ведь эти светящиеся метки были не чем иным, как признаком владения магией.

Магией, да. Я тоже не сразу в это поверила.

Барятинские традиционно владели магией земли. Оттого и заботились о каждом ублюдке даже с крохотной искрой. И вскоре я узнала, зачем им нужна была эта собственная маленькая армия.

Поняла в тот же день, когда под поместьем Самарово, которое в моём мире примерно в это же время уже носило название Остяко-Вогульск, а позже переименовалось в Ханты-Мансийск, разверзлась Промежуть.