— Бред! — вскочил предполагаемый отец Тарьи — Роман Барятинский. — Я⁈ Миша, да как ты… Это какая-то дурацкая шутка⁈

— Госпожа Белицкая, уведите детей, — сухо распорядился Михаил. — И проследите, чтобы те не покидали своих комнат до ужина. Володя, к тебе это тоже относится.

— Отец! — возмущённо воскликнул юноша, явно оскорблённый приравниванием к несмышлёнышам. Но напоролся на жёсткий взгляд и стушевался.

— Ну вот, только что-то интересное начало происходить… — капризно надула губки Лизанька. — А дядя Рома действительно?.. Вот так хохма…

Но юную барышню уже подталкивала к выходу невзрачная женщина в наглухо застёгнутом коричневом платье; гувернантка, судя по всему. Все прочие лишние люди — слуги, капитан Резчиков и те, кто не имел в семействе голоса — испарились сами собой.

В зале остались сами братья, их встревоженные супруги и молодая дама в брюках и с тонкой сигареткой, которую она немедленно прикурила от тлеющего окурка.

И я.

Глава семейства, оглядев присутствующих, что-то сделал, обведя руками гостиную. Мгновенно отсеклись звуки завывающей за окном метели и гам уходящих подростков, и наступила гнетущая тишина.

— А теперь ещё раз. Роман, я жду объяснений.

— Бред, — стиснув зубы, повторил побагровевший младший. — Я-то тут при чём?

— То есть это не ты ходил воевать вогульского князца́ Ахтама́ка несколько лет назад? — спокойно и обманчиво мягко сказал Михаил. — Напомни, когда это было? Лет восемь назад? В девятнадцатом, кажется, — тут он смерил меня взглядом. — По возрасту совпадает.

— Ты что хочешь сказать — чтоб я да на какую-то там инородку залез? — вызверился Роман. — Ириша, не слушай его! Ну да, воевал ко́ндинцев! Да только в моём отряде, если помнишь, кого только не было! И боковая родня, и дедовы ублюдки, и их сыновья — и все с родовой искрой, пусть даже и малой! Вот предки и заволновались, даже самый тихий отголосок крови почуяв! Будто не знаешь, что род и за седьмую воду на киселе горой встанет!

— На какую-то, может, и не залез бы, — согласился Михаил. — А вот на вогульскую княжну… Эй, ты! Подь сюда.

Это уже мне. Князь ещё поманил рукой, чтобы уж наверняка поняла. Я жадно слушала разговоры и всё сильнее убеждалась в том, что выдавать себя не стоит. Слишком много уже сказано не для чужих ушей, но при дикарке они говорить не стесняются, уверенные, что я ничего не пойму. Так что молчать и слушать. За умную не сойду, так хоть выживу. А в знании великая сила, мне это ещё пригодится.

Я боязливо подошла. Даже изображать напуганного ребёнка не пришлось, достаточно было транслировать наружу переживания Тарьи. Здесь всё ей было чуждо и непонятно: огромный дом без огня, но со светом, высокие люди с большими глазами, странные одежды, непонятная речь. Я мысленно успокоила её: разберусь, милая, потерпи.

— Ах-та-мак? — вопросительно произнёс Михаил Барятинский по слогам, пристально глядя мне в глаза.

— Ахтамак! — тут же встрепенулась Тарья. — О́йка!

— Так и думал, — усмехнулся он. — Дед это её.

— И что!.. — завопил Роман. — Да кто угодно мог дочь того князца оприходовать…

— А то, — резко оборвал его брат. — Хитёр зверь вогул, да только ты, братец, и того превзошёл. Даже не столько хитростью, сколько подлостью… А я тогда всё думал: как же у вас так ладно всё сложилось? Вогулы народ воинственный и жестокий, а в том походе у вас всё малой кровью обошлось. Никак не мог вогульский князёк добром на тот договор согласиться, не верят они русскому брату. А вот если сперва породниться, попировать, да только потом всадить тестюшке нож в спину… Ну, хоть не христианским обычаем венчались-то?

— Михаил Всеволодович! — отшатнулась в ужасе Ирина. — Да как у вас язык-то повернулся! Чтоб Рома при живой жене за себя вторую взял? Рома, да скажи же брату!

— Да, — веско припечатал Михаил. — Скажи нам, братец. Кто угодно, говоришь, мог… Тогда откуда у этого ребёнка метка младшей ветви Барятинских? И не точечка, не кольцо. А полный браслет с витой линией. Твоя метка, брат. Вот и дочь твоя.

Ирина пронзительно ахнула и тут же зажала рукой рот.

— Вот уж действительно хохма, — криво усмехнулась дама с сигареткой, впервые подав голос. — Я так понимаю, у нас пополнение в семействе? Ну, и тебе здравствуй, дикарочка. Всё свежая кровь.

Она отсалютовала мне пузатым бокалом.

— Ольга, вы находите это смешным? — ужаснулась третья дама, супруга главы дома. — «Пополнение»? Вы, верно, шутите? От этого недоразумения следует немедленно избавиться! Ирочка, милая, я понимаю твоё состояние, но будь благоразумной и не вини мужа: всё, что происходит на войне, должно там и оставаться, это мужские дела… Просто деверю следовало подумать о последствиях заранее, в конце концов, он ведь тоже опытный маг. Да, это звучит цинично! Но сейчас надо думать не о прошлом, а о том, как избежать нынешнего позора! Недругам ведь только дай повод… И ладно бы служанка, ещё можно было бы закрыть глаза. Но грязная инородка!..

— То есть бастардов от бывших крепостных вы приемлете — всё ведь продолжатели рода с магической искрой, — развеселилась Ольга, вновь закуривая, — а потомок аж двух княжеских родов вам негож? Правда, у вогулов и остяков достаточно иметь с десяток оленей да пару чумов — вот тебе и князь… Но главное же — как подать.

Саркастичная дама мне сразу понравилась. Её статус в роду пока оставался неясным, но раз она сидела здесь наравне с братьями, то её голос имел вес. Мой-наш отец и старшие супруги тут же ввязались в ожесточённый спор с барышней, но последнее слово осталось за главным Барятинским.

— Ребёнок останется здесь, — оборвал он пустые разговоры. — За неё вступилась сама земля, и предки подтвердили родство. А больше ни слова поперёк слышать не желаю.

Звонком у камина он вызвал дворецкого.

— Родион, немчуру ко мне в кабинет. И Марью Палну зови, пусть зверёныша этого отмоет, оденет, накормит, да на детскую половину определит. Да… звать-то тебя как, вогульская княжна? Немец документы заодно выправит. Ах да, не понимаешь же…

— Братец, дай я, — охотно откликнулась Ольга. — Доводилось мне в столице обезьянок дрессировать.

Она взяла печенье из серебряной конфетницы, поднялась и снова опустилась — уже на колени передо мной. Покрутила выпечкой перед моим носом.

— Оль-га, — громко сказала она, ткнув пальцем себе в грудь. А после наставила его на меня.

Я сглотнула. После жирной ухи и рыбьих потрохов песочный лепесток с обожжёнными крупинками сахара казался пищей богов. Тарье такое угощение было неведомо, она смотрела на Ольгу насторожённо. А я… мне было не до гордости. Да и налаживать контакт всё равно придётся. Они видят лишь дикого ребёнка — им я и буду. Первое время. Моё ещё придёт.

— Та́рья, — послушно ответила я.

И получила свою награду. Оно того определённо стоило.

Моя девчушка упорно именовала себя Тарьёй, но я решила не усложнять и переиначила ударение, так на русский слух звучало привычнее.

— Тарья… А, Дарья! Дарья Романовна, значит. Слышал, братец? Пусть немец так и запишет.

Да хоть горшком назови… А стратегия оказалась верна: вскоре я получила еду, горячую воду и крышу над головой на несколько лет. И как бы ни противились моему появлению остальные Барятинские, как бы ни презирали за происхождение, а я отныне была под защитой наших общих предков. Тарью такое положение тоже устроило. Её несказанно радовало тепло, регулярная пища и всякие необычные для вогулки предметы быта.

От сложных же отношений с новой семьёй я ограждала её намеренно. Да она пока и не понимала, что слова тоже могут бить наотмашь. Не ногами бьют — и ладно. А я, к своему ужасу, узнала, что ей и такое довелось пережить в пауле. Пусть Михаил Барятинский и воссоздал картину появления Тарьи на свет, но многого не знал он сам, а я позже сопоставила его слова с обрывочными воспоминаниями Тарьи и теперь начала ненавидеть Романа Барятинского уже лично, от себя. Мой-наш отец отвечал мне взаимностью.

Я понемногу знакомилась с этим миром и его историей, а прежде всего — с историей рода, которую каждый вечер рассказывали младшему поколению учителя. Тогда же я впервые услышала о Жадной Барыне.