На мгновение в чуме повисла напряжённая тишина, а после взорвалась возмущёнными криками.

— Как девка смеет такое говорить! Место своё забыла⁈

— Не бывать такому, чтоб баба из чума нос высовывала, в мужские дела лезла!

— Так и отрубить тот нос, чтоб неповадно было!

— Поучить её, дурную, вожжами да к илию́рэм-ве́ли привязать, пускай всё стадо по ней протопчется!

Уважаемые старейшины как с цепи сорвались: крепко же их слова Тарьи задели. Повскакали с мест, брызгали слюной, трясли космами… Только Касым-ойка задумчиво крутил кольца на пальцах да переглядывался с оставшимися сидеть стариками.

Тарья ещё несколько секунд смотрела на учинённый ею же сыр-бор, а потом невозмутимо развернулась и вышла, спровоцировав новую волну проклятий — уже в нашу спину.

«Тарья!..».

Она с наслаждением вдохнула полной грудью свежий воздух. Весна, весна, не обманул вороний грай… После пропахшего дымом, несвежими шкурами и немытыми телами чума дышать было ой как сладко.

«Тарья! Это что вообще сейчас было? Ты-то лучше меня понимаешь, в какой скандал нас сейчас втянула! А если и впрямь выгонят? Ты же не думаешь, что в самом деле могла бы занять место деда?.. А если и думала, то убеждать надо было, аргументы приводить, а не молчать после! Вот и что ты теперь будешь делать⁈».

Тарья лениво потянулась, разминая плечи и руки. Потянулась к земной стихии, помяла её — податливую, как пластилин. Вытянула толстую неровную нить, зажгла световой шарик.

— А ничего делать не буду, — сказала как отрезала. — Сами придут и попросят.

И как в воду глядела.

Уже на следующее утро ещё более хмурый, чем обычно, Тохта отвёл нас в шаманскую полуземлянку. Остался и сам, хотя, судя по собравшемуся там контингенту, молодому охотнику делать там было нечего. А сидели там сам Касым-ойка, трое наших старейшин и трое пришлых — из тех, что вчера с шаманом переглядывались. Пространных речей вести не стали, лишь один пытливо уставился на нас и спросил:

— И что, не побоишься против кондинского князя идти?

— Я-то не побоюсь.

И с вызовом так на вопрошающего уставилась. Тарья красноречием тоже не отличалась, но и этого хватило. Одной короткой фразой она и свои намерения обозначила, и встречный безмолвный вопрос задала: мол, а вы-то сами?

Старейшины лишь хмыкнули и отпустили нас с миром. А теперь, как я поняла, оставалось только ждать.

Ай-Пыка не любили на всей Конде: больно уж жаден, жесток и мелочен. И ясак в последние годы непомерно вырос: это якобы русскому барину всё мало, вот с него, Ай-Пыка, он и требует, а уж тот со всех прочих. А если не заплатить, то Барятинский снова с грозной армией придёт да всех маньси под корень вырежет.

У многих к Ай-Пыку были личные счёты: кровная месть у маньси была обычным делом. Да только крепко безродный князёк в Сартынье окопался, одному не подступиться.

За каждую шкурку, за каждый туесок с ягодой, за каждую кедровую шишку удавится, а всё ж взыщет с подконтрольных ему паулей. А не взыщет — так угодья урежет, и в чужих землях теперь ни рыбачить, ни охотиться, ни оленей держать не моги.

Сам-то Ай-Пык — никто, пришлец. Подвернулся вовремя, взял за себя княжну Пилай и через это вроде как с покойным князем Ахтамаком сроднился. И с «русским барином» воевать не стал, а сразу перед ним расстелился, в доверие вошёл.

За это и не любили: и что воевать не стал, и что сам не княжеской крови. Пока сын его, Ахтамака внук, за бабьи рубахи держался, ещё терпели: Ай-Пык наследнику кем-то вроде регента был. А тут парень уже подрасти бы должен, а Ай-Пык его всё старейшинам не кажет, с собой на люди не берёт, и в обрядах он тоже не участвует. Ох, не навлёк бы гнева предков-хранителей!

И всеобщему недовольству всего-то недоставало малой искорки, чтобы всю эту сухую кучку подпалить… И Тарья её зажгла.

Вороний день прошёл, а в Касымью всё продолжали ездить гости. Уже не старейшины, а крепкие незнакомые мужчины. О чём-то сговаривались с Касымом и Тохтой, иногда звали нас: так, чисто посмотреть, оценить. Кажется, оставались довольны. Тарье действительно не пришлось ничего делать.

«Так ты всё это давно уже продумала? — поразилась я. — И заранее знала, что согласятся?».

— Ты думать научила, — буркнула Тарья.

«Но… Ты же понимаешь, что, скорее всего, тебя используют просто как знамя? Ну, как символ переворота. Даже если Ай-Пыка свергнут, то тебя-то никто княжной Сартыньи не признает. Сразу новая грызня начнётся. А может, все эти старейшины, что сейчас готовы выступать заодно, уже заранее меж собой сговорились, кто новым князем будет. А тебя если и признают кондинской княжной, то ты марионеткой будешь, ширмой! Понимаешь ты это? А то и просто замуж выдадут — за кого сами решат, а тебя не спросят».

— Знаю, йигирись. Вот пусть они и дальше так думают, — недобро улыбнулась Тарья.

«А законность своих притязаний ты как вообще обосновывать собираешься? — всё не унималась я. — Хорошо, ты старшая внучка Ахтамака, хотя по женской линии власть и не наследуют. Но ты же бастард! Роман Барятинский уже был женат, а потому его брак с Пилай незаконный!».

— Это у русских так, — хмыкнула Тарья. — А по законам маньси — не бастард, но признанная предками внучка. Слишком много думаешь, йигирись. Делать надо.

И… снова оказалась права. Двоежёнство у маньси не порицалось. А свадебный обряд между Романом Барятинским и вогульской княжной Пилай был свершён по всем местным обычаям и признан старейшинами.

Больше на эту тему Тарья говорить отказывалась и в свои планы меня не посвящала.

В восторге от её внезапных амбиций была лишь Аграфена.

— Вот это моя внученька! — вопила прабабка. — Ай да вогулочка! Моя кровь!

— Не твоя кровь, — огрызалась Тарья. — Маньси тут раньше Барятинских жили.

— А чего ж с пришлецами тогда не справились? — язвила бабка. — Будь вы сильнее, не ходили бы прежде под татарами, а теперь под русскими. Так что моя ты кровь, моя! Барятинские-то посильнее твоих вогульских князьков оказались! В меня ты! Вся, как есть — в меня! Вот поприжмём твоих дикарей да обратно в Самарово, да? Ух, а уж там-то развернёшься!

— Посмотрим. Не век же мне тебя терпеть, анеква.

Это было что-то новое. Так Тарья согласна рано или поздно вернуться к Барятинским, лишь бы избавиться от прабабки? Не то чтобы я сама к ним рвалась, памятуя об их отношении, но и прожить всю жизнь в пауле тоже не планировала. В конце концов, я-то дитя цивилизации! И я хочу нормальной еды, горячей воды и нормальной постели в отдельной комнате. Да и самой Тарье есть с чем сравнить: к хорошему-то быстро привыкаешь.

А пока по всей Конде плелись интриги, мы, как и прежде, охотились с Тохтой. Что-то между ним и Тарьей изменилось. Может, из-за наших возросших умений — обеспокоенная предстоящими событиями Аграфена теперь взялась учить нас атаке и обороне, пусть и самым примитивным. Может, его впечатлило хладнокровие Тарьи, пока вокруг неё затягивался тугой узел неизбежной стычки с Сартыньей; её уверенность и спокойствие поражали даже меня. Но вот случилось так: Тохта из старшего товарища вдруг стал нашим охранником и соратником.

Разговорить его — всё равно что пытаться разговорить камень. О, а вопросов по той же Промежути у меня было много! Как он так запросто по ней ходит и во времени не теряется? А может, тоже раньше терялся? Может, это он только внешне молод, а внутри там чёрт-те что кроется? Ну, как у нас с Тарьей. Аграфена утверждает, что уже 1936 год на дворе. А я знаю лишь июнь 1934-го, когда нам было всего четырнадцать с небольшим, да ещё несколько месяцев в пауле мы прожили сверх того. Совершенно невозможно это принять.

Тарья всё смеялась: всё-то тебе, йигирись, точно знать надо.

Да, надо!

Но сама Тарья то ли была нелюбопытна, то ли выдержка у неё была железная — я склонялась ко второму. Вот когда придёт время, тогда и узнаем — такой у неё был настрой.

Что ж, оно и пришло. Вместе с заплутавшей с неизвестно какой давности прорыва и непонятно из какого разлома промежутской тварью, объявившейся на днях в окрестностях Касымьи.