С новым зрением мы свыклись за несколько дней. Через тошноту, через носовые и ушные кровотечения, через раскалывающую череп боль — но попривыкли, сроднились. Мозг — он такой, ко всему адаптироваться может.

Что про физиологию этого явления нужно просто забыть, я поняла ещё в прошлый раз, когда Аграфена просто по щелчку пальцев освежевала двух девочек и заставила их обменяться шкурками. Палочки-колбочки, глазной нерв, которым новое «периферийное устройство» должно соединиться с «процессором»?.. О чём ты, Таш! Это же магия дара. Вот и нечего пургу нести.

Теперь я была уверена: сама бы я этого никогда не сделала. Именно из-за палочек-колбочек. Просто в моём строго научном понимании мира человеку никак нельзя пересадить волчий глаз. А вот Тарья такими глупостями не заморачивалась и была уверена, что можно. Потому и смогла.

Вот уж воистину: для человека, не изучавшего магию, мир полон физики… Это про меня. А у Тарьи с рождения магическое мышление. Она верит в реинкарнацию душ, в богиню-покровительницу земли и в духов предков. Чёрт… А ведь один назойливый дух прабабки и так постоянно возле нас крутится. И земля тоже живая, да — мы с ней в унисон дышим. А где-то в глубине сознания я до сих пор не могла во всё это поверить.

Новое зрение позволяло отлично видеть в темноте без всякой магии. Теперь мы могли заметить малейшее движение — пусть даже у зайца нервно дрогнули усики! — на расстоянии до полутора километров. А при совмещении всех трёх спектров — волчьего, человечьего и магического зрения — вряд ли с нами кто-то теперь мог сравниться.

Тарья продолжила охотиться с Тохтой, теперь уже с утроенным рвением и с превосходным результатом. Скорость её реакции, выносливость, меткость поражали даже меня, а ведь именно я тренировала наше тело последние три года и, казалось, знала все его возможности!

Тушу того волка Тарья со всем почтением отдала Тохте в знак благодарности, но его уважение и доверие, кажется, заслужила вовсе не этим, а своим молчаливым упорством. Они почти не разговаривали. Обычным их «диалогом» на привале во время охоты была, например, следующая ситуация: Тарья играла на варгане, отрабатывая какой-то особенно сложный обертон, а Тохта мог вынуть варган из наших губ, сунуть в свой рот и показать, как правильно. И потом вставить нам его в зубы обратно.

Я бы, наверное, возмутилась от такого вопиющего несоблюдения гигиены, когда он сделал это в первый раз. Но все мои санитарные привычки остались там, в Тюмени. Да и не я теперь контролировала наше тело. Так что Тарья чуть покраснела — я ощутила лёгкий прилив крови к щекам — но на этом всё. Или это вовсе морозец кусался?

С музыкальной магией тоже было неясно. Порой меня это выводило из себя: да ну как, чёрт побери?.. Как это работает⁈

Мне нужно было знать всё: от «как» до «почему». Я жаждала объяснений, чтобы эту вербальную магию мне обосновали, истолковали, дали хоть какую-то рабочую теорию! Учебник, методичку, что-нибудь! Если что-то работает, то у этого же должна теоретическая база! Да хотя бы на пальцах растолкуйте правила и закономерности! Нет же.

А оно работало. Игрой на варгане Тарья каким-то образом входила в резонанс с окружающей природой и тогда все наши чувства резко обострялись. Не только зрение, но и слух, и осязание. Тарья действительно могла почуять зверя на немыслимом расстоянии, но теперь не только через землю, а через воздух. Что это? Какая-то разновидность эхолокации?

А Медвежуй? Тарья, забавляясь, как-то сымитировала варганом её тявканье, и росомаха мгновенно прижала уши, попятилась, словно перед ней вырос сородич, только гораздо больше и сильнее её самой. Вот — как⁈.

Музыка мне была чужда и в прошлом мире, зато Тарье пение и игра давались легко. Глядя, как лихо она закручивает одними лишь странными звуками магию, растворённую в воздухе, в нечто осязаемое, я опускала руки. Один раз она сорвала голос и он так и не восстановился: был теперь не звонким и девичьим, а с хрипотцой. Не страшно.

Уж с каким отвращением смотрел Саша Ланской на мой отсутствующий глаз, так настолько же равнодушны к моему прежнему увечью были маньси. Зато «обновка» у местных вызвала не отторжение, не ужас, а какой-то дикий священный восторг.

— Ха́йтнут са́мпа а́ги, — шептались женщины. — Девушка с волчьим глазом. Сильный дух-хранитель у неё!

А видок у нас был тот ещё, я смотрелась в маленькое зеркальце Маась. Левый глаз жёлтый и чуть навыкате. Ещё и семафорит в темноте, стоит ему уловить хоть отблеск света. Зрачок даже в пасмурную погоду крошечный, гораздо меньше второго.

Мужчины тоже смотрели одобрительно: большое уважение зверю выказала, его дух в себя вобрала, силу переняла. К Тарье теперь обращались и так: во́раян-нэ — охотница. И теперь она не ждала свою часть от добычи, но разделывала её сама.

— Да уж, та ещё красавица, — ворчала Аграфена, но беззлобно. — Ну да ничего, вот в полную силу войдёшь, заменим на что-нибудь другое…

— Нет. Не буду у человека брать, — коротко отвечала Тарья.

— Ну, нет так нет, — покладисто соглашалась старуха. — Главное-то: можешь. Можешь же! Ай, порадовала, внученька! Чуешь, чуешь в себе мою силушку? Вот, половину дара, считай, уже и переняла… Уж на что старшая твоя умная да смелая, да больно совестливая, духу бы ей не хватило телесное забрать. А ты — вот. Хоть и у зверя, а всё одно: справилась! Вот и мне уже полегче. Ух, вогулочка ты моя! Ух, дикарочка! Ну, удивила!

— Когда уйдёшь? — не ведясь на похвалу, спрашивала Тарья главное. — Что ещё уметь надо?

— Вот нетерпеливая! Как из мамки-то раньше срока не вылезла? Всего и сразу ей! Ишь, аж зудит у неё: так от бабки избавиться не терпится! — вновь заводилась Аграфена, но быстро смягчалась. — Ты, Дарьюшка, погодь…

— Тарья́.

— Да хоть Сырдарья! С Амударьёй впридачу! Дальше-то ещё сложнее будет. Тебя вон от глаза волчьего неделю мутило, а умение чужое перенять — это тебе не косынку примерить. Крепко понимать надо, что делаешь, да чем тебе это аукнется…

— По тебе вижу, что аукнулось. Не буду такой глупой, как ты, анеква.

— Ах ты!.. А ведь верно говоришь, — опечалилась бабка. — На чужих ошибках учиться надо, не на своих. Расскажу вам, девочки, всё расскажу… Придёт ещё время. А ты, Тарьюшка, про родовую магию тоже не забывай. Песенки распевать весело, конечно, пусть и работают они незнамо как, да только и кое-что другое тебе дадено. Вона, сама глянь на ручку: видишь у браслета виток новый? Это силушка родовая в тебе растёт, развивать её надо. Хоть и дрянное место, поганое — Промежуть эта, а на магию щедра, вот и тебе перепало. А уж я научу, как надо, не всё ж тебе у шамана этого немытого в ученицах ходить…

Ревнует, поняла я. И силу Тарьину признаёт, и характер. И боится наследницу упустить. Настолько, что и речи теперь совсем иные пошли. Да и у самой Тарьи отношение к бабке поменялось. Да, до сих пор настороженное, но общаются ведь! И даже не сквозь зубы.

— Показывай, — смилостивилась Тарья. — Чего ещё из нитки слепить можно?

Магических сил у нас действительно прибавилось, я чувствовала, как незримые потоки всё увереннее циркулируют по внутреннему контуру. И уплотнять стихию, и тянуть из неё волшебную нить с каждым разом становилось всё легче. «Спасибо, милая», — шепнула я. Эта магеометрия всё же была мне ближе и понятнее — хотя бы потому, что она визуальная, и Тарья чувствовала, что её изучение для меня важно.

Если светошар можно было закрутить из любой нитки, что мы и делали в тёмном нор-коле для шьющих женщин, то другие глифы нам пока оказались не по зубам. Магическая нить должна быть равномерно плотная, ровная, одинаковой толщины. А я видела, как Енько прядёт из шерстяной кудели, и у нас так аккуратно и ровно пока не выходило. Такая сноровка годами нарабатывается. Так что практика, только практика…

К Вороньему дню в воздухе робко запахло весной, а в Касымью потянулись незнакомые люди. К празднику готовились заранее: варили саламат — густую кашу на молоке и жире, пекли булочки в виде птиц, мастерили маленькие гнёзда из оленьей шерсти и таловой стружки, наводили порядок и вычищали очаги.

Праздник этот — женский, а ворона здесь считалась вестницей весны и покровительницей женщин и детей. Тогда же проходили смотрины, а из соседних паулей затем и приехали и молодые охотники, и уважаемые старейшины: присматривали себе жён и невесток. Брачные сговоры будут уже позже; Енько вот почти два года сговаривали, всё о калыме договориться не могли. Но, может, на этот раз дело наконец свадьбой закончится, увезут её из отчего дома.

А ещё старейшины хотели лично посмотреть на хайтнут сампа няйт нэ — новую шаманку с волчьим глазом. Быстро же, быстро слухи ползут…

«Зачем из других паулей женихи едут? — спросила я у Тарьи. — И в Касымье молодых людей хватает, семьи тут разные живут, не все же родством связаны».

— Да как же мужчина Пор такую же за себя возьмёт? — вслух удивилась Тарья. — Э, нет, совсем так нельзя. Люди Пор только на Мось женятся.

Теперь настала моя очередь удивляться. Оказалось, что все маньси делятся на две фратрии — Пор и Мось, и деление это вовсе не территориальное. В той же Касымье жили и те и другие, хотя людей Пор было намного больше. Человеку непосвящённому одних от других никак не отличить, а вот сами маньси свою родословную накрепко знали и брачные союзы заключали только с человеком, принадлежащим другой фратрии — за этим следили строго. Учитывая общую малочисленность маньси, такая экзогамия имела смысл, а то бы все между собой в пауле перероднились.

Маась, жена старшего брата Тохты, как раз была пришлой женщиной Мось. А Енько, сестра Тохты, была Пор, как и всё остальное семейство Касыма-ойки. Сейчас я вспомнила: Маась никогда не ела и даже не притрагивалась к зайчатине, да ей и не предлагали, потому что зайчиха — один из тотемов народа Мось.

«А мы-то сами кто?» — спросила я из любопытства.

Но вопрос этот, как оказалось, волновал не только меня.

Тарья ответила. Но не сразу и не только мне.

Когда важных гостей разместили по чумам и нор-колам, а старейшины этого и других паулей во главе с Касымом-ойкой расселись в кружок вокруг очага, нас позвали. Долго рассматривали, качали головами, хмурили суровые лица. А Тарья лишь гордо вздёрнула голову. Какое там — потупить очи и держаться скромно, как незамужней девице её лет и положено!

— Сказывай, кто ты такова будешь? — наконец прозвучал и вопрос. — Откуда явилась? Зачем как руска говоришь?

— А такова я буду, что руска или маньси — это сама решу, — дерзко ответила Тарья. — А для прочих и того достаточно, что я своего деда внучка.

«Может, не надо? — обеспокоенно шепнула я Тарье. — Касым-ойка нас уже принял, зачем снова что-то доказывать? А ну как оскорбятся эти старики да нас снова выгонят? Не переигрываешь?».

И вдруг поняла: она и не играет. И не доказывает. А просто ставит перед фактом.

Старики недовольно заворчали, загудели — ишь, какая дерзкая девка выискалась! Хоть и шаманка, хоть и духи сильные за ней стоят, а проучить надо! А я подметила, как трое обменялись быстрыми взглядами с Касымом-ойкой.

— И кто ж дед твой, отчего он тебя не защитит? Почему у чужих людей живёшь? — проскрипел один из негодующих, сверля меня взглядом.

Тарья ответила ему таким же недобрым взглядом, в котором читался явный вызов.

«Тарья, ты что делаешь?» — уже не на шутку встревожилась я.

— Князь Ахтамак мой дед! — громко и во всеуслышание заявила Тарья. — И дух его во мне сильно гневается, что вы, старики, родовые клятвы забыли и чужому человеку в Сартынье нынче кланяетесь! Тот последнее у ваших людей отбирает, охотиться не даёт, торговать не даёт, а вы и терпите! А я Ай-Пыка прогоню и весь народ маньси свободным сделаю!

«…Тарья⁈.».

А заранее это обсудить или предупредить хотя бы⁈ Да твою ж вогульскую мать… Вот уж не было печали!