С того же дня от большинства домашних дел Тарью освободили, а Касым-ойка наказал каждый день приходить к нему.

— Ишь, песенки распевает, — шипела Аграфена. — Дурь это всё! Дикарство какое-то. Нащупали эти первобытные кой-какую силушку — и туда же: сразу шаманы великие, с богами якобы говорят, волю их передают… Чурбанам молятся! Дурят таких же болванов диких. И добро б деньгой брали, так за еду же! А я-то тебе по науке всё, по уму! Кто тебя ещё научит, коль не я? Академиев-то тебе пока не светит. Вон, Мишка своих двояшек старших в захолустный Тобольск едва снарядил, так и то доучиться денег не хватило… А раньше-то! Каждого юнца в Московию отправляли, да ещё порой и ублюдков, бывало, если больно способные были… И к каждому-то Барятинскому все профессора с уважением, а то и сам ректор, бывало, в пояс кланялся. А дом-то каков у нас в столице был! Каменный, в четыре этажа, три сотни лет без малого под нами простоял… А уж сколько балов он перевидал… Продали, ироды! За сущее копьё ведь продали! Это Севка всё, Мишки с Ромкой отец да дед твой — ох, карты любил, вот и проигрался, дурень. Мало я его, внучка́, порола…

Ну, всё, оседлала прабабка любимого конька. Как прежде сильны были Барятинские, да как ныне измельчали. А вот, конечно, придём мы с Тарьей — случайное вогульское отродье, позор семьи — и сразу всё наладится.

Когда Тарья под аккомпанемент очередной такой отповеди завернула какую-то совсем уж невозможную руладу, отрабатывая выученные фонемы, Аграфену снесло — вот клянусь, снесло! — на полметра порывом невидимого ветра.

Пока что она выпевала только отдельные звуки, большему Касым-ойка ещё не учил. Но и те — до изнеможения, до хрипоты, до саднящего горла. А когда пропадал голос, Тарья бралась за варган и тоже до зудящих губ отрабатывала то же самое, но инструментом.

Я внимательно следила при этом за происходящим в магическом спектре. И… не знаю, как, но оно работало. Это не была сырая стихия, с которой мы уже более-менее сладили, но это не была и та магия, которую показывала Аграфена. Никаких светящихся ниток, но вокруг появлялись яркие точки, которые можно было закручивать, тоже уплотнять или рассеивать. Вот вихрем такой светящейся россыпи Тарья и отмахнулась от не ожидавшей подвоха прабабки.

Обиженная Аграфена не проявлялась аж три дня. А когда-таки соизволила, то, поджав губы, пробурчала:

— Ну, может, и такое на что-нибудь да сгодится. Да горло смажь чем-нибудь! Нужна ты мне такая… И так безъязыкая, дак теперь ещё и безголосая будешь? И пополощи, пополощи, уж в травках вогулы твои поболее моего смыслят…

Тохту Тарья взялась осаждать с не меньшей маниакальностью, чем Медвежуй нас когда-то. Не уверена, что там присутствовал романтический интерес, а если и был, то Тарья тщательно это скрывала даже от меня. Скорее её задевало снисходительное равнодушие юноши, в глазах которого мы были неразумным ребёнком. А он, можно подумать, весь такой взрослый и разумный.

Тщеславной, кажется, Тарья не была. По крайней мере не строила из себя кого-то, кем не являлась, или кого-то, кем хотела быть. Наши магические способности при нём не выпячивала, знатным происхождением не бахвалилась. А что до флирта — так этим там точно не пахло. Это Аграфена сколько угодно могла ворчать, что Тарья якобы глазки строит. А я-то тоже пожила и точно скажу: таким тяжёлым, пристальным взглядом исподлобья ни одна девица — хоть вогулка, хоть русская — завлекать зазнобу не станет.

Нет, ей, кажется, просто хотелось признания. Что не ребёнок, что не глупая, а тоже кое-что понимает. И что своя, не чужая.

И за спасение, конечно, хотела достойно отплатить. Да только как, если тебя всерьёз не воспринимают? Не тесёмку же бисерную спасителю в благодарность сплести. Ей-то хотелось по-настоящему: чтобы пумасипа достойная вышла, соразмерная. Чтобы она сделала что-то хорошее в ответ, и Тохта бы с уважением так взглянул, и чтобы должной она себя больше не чувствовала.

Нам, кстати, Маась бисерную повязку на отсутствующий глаз сплела. Аккурат на следующий день после того, как Тохта спросил как бы невзначай:

— Глаз твой где?

— Анекве отдала, — так же коротко ответила Тарья.

Большего он и не спрашивал, как будто это нормально — мёртвому предку часть себя отдать. Ах да, чёрт… В их-то понимании как раз нормально.

Ну что ж, Тарья своего добилась.

Уже пару недель она подстерегала Тохту по утрам на излюбленной им ворге — оленьей тропе. Во всеоружии: на лыжах, с коротким ножом — и где только успела раздобыть! — с дневным запасом еды в берестяном пе́стере на лямках за спиной. Сама же этот короб-рюкзак и сплела.

Не выдержав очередного сверлящего взгляда в спину, Тохта остановился, коротко вздохнул. И едва заметно кивнул, не оборачиваясь. Тарье хватило. Она в ту же секунду заскользила следом, стараясь не отставать.

Так и повелось. Тарья всё это наверняка знала, а для меня было в новинку, что охота у маньси не активная, а больше пассивная деятельность. Охотники, по сути, и не охотились — так, чтобы самим дичь стрелять или один на один со зверем выходить. Нет, Тохта заранее тщательно изучал звериные тропы, расставлял ловушки, а после обходил свои «угодья» и забирал добычу.

А ловушек тех было множество: и самострелы на дикого лося, и слопцы — на местном диалекте «няль» — конструкции из брёвен, которые придавливали своим весом неосторожно сунувшуюся боровую дичь. И ловчие ямы с острыми кольями, и петли, и силки.

Даже если мы забирались чересчур уж далеко, он каким-то неведомым образом ориентировался в тайге. Чужое не брал, только своё. Не говорил, да Тарья с разговорами и не лезла, лишь молча мотала на ус.

Каких-то магических умений Тохта больше не применял, Ёлы палой не ходил, сам не пел и за свой варган не брался. Но Тарья-то оказалась настойчивым зверьком: выжидала себе, а пока молча следовала за охотником, помогала по мелочи с ловушками.

Один раз под пристальным взглядом Тохты уверенным резким движением свернула шею зайцу, попискивавшему в капкане. Я бы сама не смогла, наверное. Но понимала, что так будет гуманнее. А вот она ни на секунду не задумалась: зверю с перебитыми лапами всё равно не жить.

Только на третью или четвёртую вылазку я заметила странные знаки на деревьях, вырезанные ножом, а то более основательные, топором вырубленные. «Ка́тпосы», — тут же охотно объяснила Тарья.

Катпосы — это такая местная «газета», как я поняла. Или таёжный телеграф. В общем, кто умеет их читать — прочтёт многое. Тарья и прочла мне несколько. «Вот тут три охотника убили медведя, а с ними было четыре собаки». Ну да, ну да, как не понять: здесь ромбик, тут три зарубки, а снизу ещё четыре загогулины. А этот означает: «Сюда не ходи, а туда ходи». А здесь: «Охотника Няроха место, а прежде отца его Чухпелека, а люди тут из его рода охотятся, а живут выше Лося через полдня пути».

Своей письменности у маньси не было, и я усомнилась, что Тарья могла прочитать в этих значках и зарубках именно личные имена. И снова была поднята на смех. «Как же не понять, что это Нярох, если у него голова совсем лысая? — хихикала она, тыча в схематичного человечка. — А у этого, который Няроха родил, ноги длинные: значит, он быстрый; значит, он Чухпелек».

А «Лось» — это созвездие Большая Медведица, чего непонятного-то. А «выше Лося» — это на север, стало быть. Ай, ну и глупая ты, Таша-йигирись! И я смеялась вместе с ней, соглашаясь: глупая, да, вообще ничего в жизни не смыслю. А на самом деле оттого, что снова смеялась она.

Так мы и смеялись, и с каждым днём всё чаще общались друг с другом, когда однажды за внутренним беспечным разговором не утратили бдительность. От Тохты мы чуть поотстали, задержавшись на толковании очередного катпоса, когда в нашу сторону метнулась бесшумная тень.

На лыжах-то, намертво зафиксированных на меховых нярах ремнями, мобильность ограничена, но рефлексы у Тарьи сработали как надо. Моментально оценив размер противника, она упала набок, перекатилась на спину, а лыжи выставила перед собой, задрав ноги: так хоть зверь до горла не доберётся.

Серый, тощий, злющий! Хайтнут… Тьфу ты, волк! Скоро сама уже русский забуду!

Первый наскок Тарья отбила, зарядив носком лыжи волку по морде. Второго не случилось: отчаянно вереща, в холку хищника вцепилась Медвежуй, что постоянно крутилась где-то рядом. А третьего шанса не дала уже Тарья, молниеносно метнув в серую извивающуюся тушу нож. Меткая, чёрт подери…

Волк захрипел, заваливаясь — Тарья умудрилась попасть ему в самое горло. Спустя несколько секунд подоспел и Тохта, на ходу вскидывая ружьё.

А Тарья вдруг в ответ вскинула руку: не мешай! И для Медвежуй ещё что-то рявкнула, да так убедительно, что та неохотно отцепилась от превосходящего её противника и, ворча, отошла на шаг.

Честно, я даже испугаться не успела. Или отвыкла, потому что тело теперь контролировала не я. И ведь даже подумать о том, чтобы перехватить управление, не успела — до того технично сработала Тарья… Кажется, и пяти секунд от нападения не прошло.

Серая косматая туша заходилась в предсмертной агонии. Мощная грудная клетка бесполезно вздымалась, не способная зачерпнуть живительного воздуха. Кажется, ножом зверю пробило гортань. И, по-хорошему, сейчас-то его и следовало добить, чтобы не видеть этих мучений…

Но Тарья рассудила по-своему.

— Ей, кантын анеква! Где ты там? — громко крикнула она по-русски.

— Да вы посмотрите, кто со мной заговорил… — немедленно материализовалась Аграфена Ларионовна. — Снизошла-таки, вогульская королевишна. Ну, чего тебе?

— Хайтнут уважить хочу, — твёрдо сказала Тарья. — Сильный зверь, хороший враг. Убитого врага благодарить надо. Сделаю так, чтобы хайтнут дальше во мне жил, его дух мне тогда мстить не будет. Наоборот, пу́пыгом моим станет, удачу даст.

— Так от меня-то чего надо? — скривилась бабка. — Ну, благодари. Слов, что ль, каких надо подсказать? Сама-то «спасибо» до сих пор не выучила?

— Покажи, как часть тела забрать.

С Аграфены мгновенно слетела ехидная улыбка. Та недоверчиво всмотрелась в наше лицо.

— Сама, что ль, додумалась или старша́я твоя таки дозрела? Вижу: сама… А что забирать-то будешь, решила уже?

Тарья кивнула.

— Что ж… — посерьёзнела бабка. И нахмурилась. — Объяснить-то тебе как… Да и поймёшь ли? Ай, разберёмся. Телесное забрать — это тебе не эмоции из воздуха черпать, понимаешь? Тут посложнее будет. Так запросто человек… тьфу. Ну, волк. Так вот: добром кто ж с селезёнкой али ещё чем расстанется? Нет, если вот он сам так решил — врачам там тело для науки завещал или ещё как — то так, конечно, другое дело. А вот силой забрать… Да ещё у зверя неразумного… Во-первых, контакт иметь надо, на расстоянии не выйдет. Во-вторых, крепко понимать надо, что забираешь, да как это «что-то» работает, да как на другое место прилепится…

Аграфена говорила с сомнением, а потом перебила саму себя, просветлев лицом:

— А-а!.. Вон оно что! Вы ж печёнку да сердца врагов поедаете, да, дикари? Ну, чтоб смелость их перенять? Так ножом вырежи да сожри, и дело с концом, чего голову-то мне морочишь! Даром-то забирать зачем? А если и забирать, то волчья печень тебе на кой сдалась, раз свою волку отдать придётся? А раз не понимаешь, что сама после такого недолго жить будешь, то и учить тебя нечего! А то хвост у него ещё забери да на жопу себе прирасти, ага! Старша́я-то твоя хотя б учёная, понимает, что к чему!

— Знаю я анатомию, — стиснув зубы, прошипела Тарья. — Йигирись читать заставляла. Ты учить будешь или нет, злая анеква?

Старуха крякнула, но неожиданно стерпела такое неуважение.

— Знает она, — проворчала Аграфена. — Мало знать, как устроено, ещё понимание иметь надо. Чтоб не просто рука-нога, а саму идею её постичь: для чего она да какой в ней смысл. А куда ж тебе такими категориями мыслить…

«Да всё у неё в порядке с абстрактным мышлением!» — хотела вмешаться я.

— Контакт близкий, дальше что? — упорно стояла на своём Тарья. — Отобрать как? Ножом вырезать? А потом — «моё!»?

— Ну, ты-то и вырезать можешь… — хихикнула Аграфена. — А потом и у себя это кое-что отрезать да новое пришить. Ой, да не надо резать ничего! И «моё!» говорить тоже не надо — глупости это всё, это я над старшой твоей посмеялась, а та и поверила. Ей же, учёной, всё по полочкам разложи да по науке, вот и навыдумывала. Ты, главное, верь, что тебе это надо. Да так сильно верь, что и зверя в том убеди. И бери.

Тарья кивнула.

— Надо. Хайтнут мне спасибо скажет.

— Ну, раз и в это веришь… — фыркнула бабка. — Поторопись только, пока не издох. Только у живых забрать можно, а у мёртвых — ни-ни. Накрепко запомни это, поняла? Чтоб не пыталась даже! А то ой худо будет…

Резон в её словах был. Если что-то уже мёртвое забрать, то оно ж, поди, разлагаться будет? А ты вместе с этим заживо гнить начнёшь… Я запомнила. И с недоумением и даже некоторым страхом пыталась понять, что же Тарья задумала.

А она уже подползла к хрипящему волку, стянула рукавички, и одной ладонью вжала оскаленную пасть в снег, а второй накрыла верхнюю часть морды…

…Резкая боль, пронзившая голову, настигла и меня, хотя я давно уже абстрагировалась от физических ощущений нашего тела, оставив всё Тарье. Слева что-то чудовищно давило на черепную коробку, в глазах… — в глазах⁈ — заплясали звёзды, зрение помутилось…

Снег подо мной окрасился алыми каплями: это, кажется, из носа хлынуло… А потом мы обе потеряли сознание.

Очнулись мы в шаманской полуземлянке, в душном меховом мешке. Тарья открыла глаза, и далеко не сразу смогла сфокусироваться, и от этого тошнило, выворачивало, а боль в голове всё не утихала. И виделось всё до невозможного странно: даже почти потухший чувал слепил ярким пятном, причём слабое пламя виделось серым, а не красным… Да всё было серым! А ещё немного жёлтым и синим…

Зато невероятно обострилась чёткость: я могла различить каждую искорку! При этом в помещении без окон, как мне показалось, было совсем не темно. Я неожиданно смогла рассмотреть всё убранство до мельчайшей детали в самом тёмном углу! Но боже, как же болела голова…

Как и я, воскреснув после промежутской чумки, Тарья тоже осторожно ощупала сомкнутые веки.

Справа всё было на месте.

Слева… тоже.

Открыла глаза. Оба. И напоролась взглядом на прабабку.

— Великоват, — критически оценила Аграфена «обновку».

— На вырост, — в тон ей буркнула Тарья.