Упорство Тарьи я недооценила. После отказа Тохты она выпросила у Енько широкие недлинные лыжи и отныне по всем поручениям — валежника набрать, собак покормить — бегала исключительно на них. А то и просто наворачивала круги вокруг пауля. И это Тарья-то, которая раньше искренне недоумевала, зачем мне бегать по утрам! Никто же не подгоняет, ни за кем не бежишь!

Впрочем, далеко от пауля не отходила, сама за охотниками не увязывалась: ждала, упрямая, когда сами позовут. Только один раз прихватила рыбёшку, отошла подальше и как-то переливчато свистнула, я аж удивилась, что мы и так, оказывается, умеем. И удивилась ещё сильнее, когда на свист вскоре прибежала Медвежуй — я-то была уверена, что тварь окончательно от нас отстала и растворилась в лесах! Росомаха, конечно, безбашенная и хитрая, за то её люди и не любят — потому что ловушки обходит с лёгкостью, а приманку, а то и попавшуюся добычу себе забирает. Но в пауль-то ума достаёт не соваться: тут и люди, и собаки.

И ещё, как оказалось, маги.

Над природой магии я задумывалась не раз, всё не давала покоя одна мысль. Раз владение сырой стихией — землёй, огнём, водицей, ну или что ещё кому подвластно — это, так сказать, начальный этап, самый простой на пути освоения магии, то следующий должен быть соразмерно сложнее, а не сразу на целый порядок.

Ну, логично же предположить, что голосом человек изначально владеет лучше, чем рисованием, да? Однако академическая магия, известная Аграфене и другим знакомым мне одарённым, была именно что графичной, глифовой. А ещё сложной и замороченной. Да ещё Касым-ойка сам признал, что это только русские так учат. Тогда между простой стихийной силой и нашей мудрёной магеометрией наверняка же что-то попроще должно быть?

Вот маньси, похоже, этим «чем-то» и владели. По Промежути-то расхаживать как у себя дома! В произвольных местах проходы открывать! Однако объяснять мне никто ничего не торопился, а Тарья тоже набралась терпения и не спрашивала.

Кажется, настрой её я поняла: хочет прежде серьёзной барышней себя показать. Может, пустое любопытство тут не в чести. И для чего-то ж нас отпаивают молоком и кровью — значит, придёт ещё время.

Оно и пришло. Четыре дня нам пришлось провести в мань-коле, «бабьем доме» на окраине. С началом эпидемии из-за нервов, перенапряжения, а потом и из-за плохого питания, я как-то снова позабыла о женских делах. Ну, аменорея при стрессе неудивительна, а у нас цикл-то ещё толком не устаканился. Ну, что нам — четырнадцать с небольшим всего. Это если биологический возраст считать. По документам-то весной уже шестнадцать будет. Хорошо это, интересно, или плохо? А вот в пауле пожили с месяц, а тут тебе и белок, и омега-три с прочими витаминами из вездесущего рыбьего жира, и железо — и вот, поди ж ты, снова здравствуйте.

А высушенный мох, я вам скажу, это совсем не то же самое, что вата с ветошью. И то — если есть. А то просто радуйся, что одежда многослойная и никто не видит. Но к гигиене я Тарью приучила накрепко и сейчас с облегчением пожинала плоды своих усилий, тихо отсиживаясь в уголочке. Зато теперь всё по правилам и не «эсырма́»: ничего Тарья не осквернит, если в общем доме не останется.

Глядя, как деловито Тарья со всем справляется — вот просто насупится и молча делает, да ведь хорошо всё делает! — меня уже не раз кольнула совесть. А не заигралась ли ты, Таш, во всезнайку?

Ладно, поначалу по-другому нельзя было — и Тарья ни бельмеса по-русски, и попросту напугана и растеряна была: ребёнок же. А я вот настолько привыкла нами командовать, что чуть не пропустила момент, когда уже не ребёнок. Что скрытничает и замыкается. Благо опомнилась. Теперь бы ещё окончательно свыкнуться с мыслью, что не одна я знаю, что лучше для нас обеих.

А Тарья так рьяно принялась доказывать свою самостоятельность, что сразу стало ясно: это не для Аграфены, не для маньси. Для меня. Что она тоже может. И хочет. А может, уже давно хочет, просто не говорила, а я отчего-то была уверена, что она до сих пор нуждается в опеке и пригляде.

«Прости, милая, — шепнула я, когда осознала это. — Не заметила, как ты выросла. Знаешь же, что для родителей дети всегда маленькие. А ты мне как младшая сестра, вот и думала, что я одна всегда лучше знаю, как нам жить».

— Ты сильная, — не сразу ответила она. — Много знаешь. Но я сама тоже хочу. Здесь. А потом ты, если что знать не буду.

«Тогда не буду мешать, милая, — улыбнулась я. — Но я всегда рядом, помни». И, кажется, наросший за последние два месяца ледок недоверия наконец треснул.

А после возвращения из мань-кола к нам подошёл предельно серьёзный Тохта и вновь отвёл к деду. Готовы, значит. Может, и учить чему начнут. С Аграфеной-то Тарья так и не разговаривала, та и отстала. Хотя мне, конечно, было жаль: магия — которая настоящая, концентрированная, и из которой всякие сложные заклятья рисовать можно — мне казалась чертовски увлекательной штукой. Да ещё на запястье новый виток браслета появился — что-то ведь это да значит?

И дар… Ну, рано или поздно его придётся освоить. Да хотя бы чтобы от бабки наконец избавиться.

Но я своё мнение Тарье не навязывала и даже не заводила об этом разговор. Пусть хоть как-то общаться начнут, а там и посмотрим.

Из Касыма-ойки, впрочем, учитель тоже оказался так себе. У меня-то язык чесался спросить, что это за сила такая: чтобы пением хащтал вармаль — то есть «чудеса» — делать. А вот Тарья сдержанно молчала, и это оказалось верной стратегией. Видимо, ученикам чесать языком не положено, а если покажут что — хватай и радуйся.

Вот и шаман сначала долго и пристально нас рассматривал каким-то внутренним взором, а потом всё же кивнул и приказал петь.

А Тарья и запела.

Вернее, набрала побольше воздуха в лёгкие и начала тянуть одну низкую гортанную ноту. Кто научил, от кого слышала? В нор-коле едва ли не каждый вечер и играли, и рассказывали сказки, и пели их. Музыкальная культура у маньси оказалась на удивление развитой, одних только инструментов было не менее тридцати — и ударных, и струнных, и щипковых, и всяких погремушек не счесть.

Но только откуда Тарья взяла такую манеру исполнения — едва ли не горловую, как у якутских шаманов? Что женщины, что мужчины в нор-коле нормальными голосами пели. Я быстро перешла на магическое зрение и глазу не поверила: земная стихия, идущая от пола, вдруг завихрилась, завертелась… Это что же, действительно можно её голосом до настоящей магии утрамбовать⁈ А потом и сделать с ней что-нибудь этакое без всяких чертежей?

Когда у Тарьи кончилось дыхание, шаман довольно крякнул. А потом велел выбрать себе инструмент из развешенных по стенам и разложенных на нарах. Тарья тронула струны санквылтапа, потом провела пальцем по подобию арфы — тор-сапал-юху. Шаманскому бубну-койпу уважительно поклонилась, но даже подходить не стала.

Несколько инструментов взяла в руки, примерилась. И ещё некоторое время делала вид, что не может выбрать, хотя внутри-то давно уже всё решила. А потом уверенно взяла с пристенной лавки варган, закусила и тронула язычок, издав чистый глубокий звук.

— Этот.

И — вот мелкая упрямица! — с вызовом посмотрела на Тохту.

Я внутри расхохоталась. Что, на измор решила брать? Пока пумасипу ему от всей души не причинит, не отстанет?

Тохта — сидел он у чувала, как обычно и сидят маньси: одна нога подогнута по-турецки, вторая вытянута — приподнял голову, но и бровью не повёл. Отблески огня плясали на гладком, ничего не выражающем лице, а я присмотрелась (ладно, не я, Тарья!) внимательно и поняла, что у него ни над губой, ни на широком подбородке ещё ничего не растёт. Да он ведь даже младше Саши Ланского будет! — вдруг поняла я. А серьёзности и выдержки на пятерых Брониславов хватит. Но, сдаётся мне, младшенькая моя и такого с собой считаться заставит.

На том первый урок и завершился.