В чём был интерес Касы́ма-о́йки — так звали шамана-старика — он нам, конечно, объяснять не стал. Просто сказал: «Живи тут». Мы и жили.

Пауль этот назывался Касымья́, а что имя шамана звучало так же, совпадением не было. Касым-ойка был не только местным шаманом, но и старостой, так что имя это получил не от рождения, а за заслуги, когда стал самым уважаемым человеком в поселении.

Мы остались в том же нор-коле, он-то и принадлежал семье шамана, пусть сам Касым-ойка жил отдельно. Охотник Тохта оказался его внуком и учеником, потому те женщины, отмывшие и накормившие меня в первый день, его тогда безропотно послушались. Одна из них — немолодая Ма́ась — оказалась женой его родного дядьки; вторая, Е́нько, была старшей и ещё незамужней сестрой, поэтому до сих пор жила с родными.

Нас ни в чём не обделяли, но и преференций никаких не делали. Мы получали еду из общего котла наравне с прочими домочадцами, а если забивали оленя или разделывали дичь, то куски нам доставались поменьше, но столько же, сколько обычно давали младшему поколению. Лучшие части — сердце, печень, язык, костный мозг, глаза и прочие деликатесы — понятно, главе семейства. Рёбра, мясо с ног — добытчикам. Хозяйке — хранительнице очага, и прочим полноценным работникам отдавали мясо попроще и то, что можно пустить на заготовки: кости, кишки.

Разнообразием еда не отличалась: рыба, мясо, хлеб. Добытое варили, коптили, сушили, вялили, жарили, ели сырым. Похлёбки — уху или мясные супы — варили каждый день. Лепёшки пекли из ржаной муки на рыбном бульоне, добавляли в тесто икру или толчёную сушёную рыбу для сытности, кедровые орехи или ягоды. Для хлеба и печь снаружи была отдельная — нянь кер, в доме его не пекли.

Как и практически вся жизнедеятельность маньси, приготовление и употребление пищи сопровождались обязательными ритуалами: горячий хлеб только из печи резать ножом нельзя — он ещё «живой», и его это ранит. При нарезке проворачивать лепёшку вкруговую тоже нельзя — если хлеб вертится, то и у человека всё кувырком пойдёт. И не приведи Нуми-Торум, чтобы хоть крошка на пол упала.

Тарья все эти обычаи вспоминала легко, будто и не жила последние семь лет среди русских, а я лишь вздыхала с облегчением: да уж, наворотила бы дел по незнанию.

Единственное, Касым-ойка велел каждый день поить нас оленьим молоком, а по возможности — и кровью. Я одобрила это чисто из практических соображений — всё-таки незаменимый источник железа, белка и витаминов. Тарья же обрадовалась совсем иначе, разъяснив мне сакральный смысл действа: это очищение, подготовка. Кажется, нас всё же берут в ученицы.

Длилось это около трёх недель. Тарья безропотно выполняла всю работу, что ей поручали: чистила рыбу, помогала с заготовками, плела из заготовленной бересты коробы, чинила одежду, следила за очагом. Всё это ей было не по нраву и не по рукам — нужной сноровки не хватало, но она не спорила и не ленилась.

А хотелось ей другого, уж я-то видела, как она украдкой поглядывала на мужскую половину вечерами и тайно вздыхала, делая очередной неровный стежок толстой иглой. Мужчины там чинили охотничьи снасти, затачивали ножи, чистили ружья, изготавливали ловушки на зверя. А уж с какой тоской она провожала уходящих охотников взглядом… Или только одного?

Надолго её не хватило. Последние несколько дней она подстерегала Тохту, посматривая на него издали, пока не набралась смелости подойти и не выпалила:

— Возьми с собой на охоту, яныг юрт! Я меткая, я землю и зверя чую.

Вообще незамужние молодые девушки нередко охотились на мелких зверей и птиц. Серьёзный Тохта если и удивился, то вида не подал. Со дня, как он привёл нас к шаману, он больше и слова нам не сказал, хоть и жили мы в одном нор-коле и ели тоже вместе. Вот и сейчас он растерялся на миг, но уверенно мотнул головой.

— На лыжах даже стоять не умеешь, а́гирись.

— Научи! Всю добычу тебе отдавать буду!

А, вот как она отблагодарить хочет. Я почувствовала, что Тарью царапнуло обращение «девочка» — как к несмышлёнышу какому-то, ребёнку, но проглотила ведь.

Тохта ещё раз отрицательно качнул головой и молча ушёл.

— Охотиться ей вздумалось… — бурчала вездесущая Аграфена. — А того ли тебе в самом деле охота? Ишь, глазками стреляет, паршивка. Какой раз говорю: не тому тебе учиться надо. Или старшую зови, с той хоть договориться можно, чего она там заснула-то?

— Уйди, злая анеква, не хочу тебя.

Аграфена ругалась, Тарья коротко огрызалась. Бабка по десять раз на день взывала к моей совести, но я молчала. Хочет общения — так пусть прежде с настоящей внучкой отношения выстроит. Тарья-то крепкий орешек, до сих пор в себе обиду на бабку носит, а Аграфена всё никак в толк не возьмёт, что руганью «вогульское отродье» не пронять и что стратегию уже сменить бы надо.

На немедленном возвращении в Самарово бабка не настаивала: сама понимала, что по зиме это дурная затея. Меня действительно официально признали умершей. Новость о моём побеге спустя полгода долетела и до Барятинских, и тем бы по-хорошему стоило предъявить Ланским, что не уберегли кровиночку, да только не в том положении они были, чтобы требовать компенсацию. Ланские точно отбрехались бы: сама сбежала, сама и сгинула. А Барятинским лишь облегчение, что тюменский граф взамен никого просить не стал.

Карантин с Тюменской губернии сняли тем же летом, а большего Аграфена не знала. По поводу Ланских мои родственнички, конечно, злорадствовали: мол, поделом им, воздал бог за гордыню. Но я-то понимала, что с возвращением Бронислава Казимировича те, хоть и нескоро, но восстановят в губернии порядок. Денег-то куры не клюют.

Выпишут себе новых умельцев, беженцев из Европы до сих пор хватает. Навезут в деревни на осиротевшие земли крестьян из центральной глубинки, а то и из казахских степей: вот, живите на готовом да работайте. Выплывут, выгрызут.

В местную политическую ситуацию я вскоре тоже вникла: имеющий уши да услышит. Мужчины у очага негодовали, что ясак в этом году вырос вдвое и что охотники из дальних стойбищ уже второй месяц без добычи сидят — всё уходит в Сартынью, якобы это «русский барин» лютует. Что самим с теми же русскими торговать не дают: разошёлся кондинский князёк, запретил. Всё через него теперь, а через него — всё равно что даром, больно уж жирную часть дерёт за посредничество. Все паули уже на Конде поприжал, да всё ему мало.

— Ай-Пык, — тихо сказала Тарья.

И нехорошо так сказала, недобро. А что это за новое чувство в ней крепло, я пока не поняла, но с интересом наблюдала, как она всё увереннее проявляет характер.

«Отчим твой? Который новый князь в Сартынье?» — спросила я. Тарья в ответ буркнула что-то невразумительное. Мы с ней не обсуждали это раньше — дела давно минувшие. Но сейчас я осмыслила заново: Тарью выгнали из пауля не из-за меня, «кантын лылы», и не из-за того, что полукровка, «русского барина» дочь.

Сам-то Ай-Пык невесть кто, откуда в Сартынье взялся — неведомо. А вот с покойным князем Ахтамаком сроднился, второго внука ему родил и вроде при нём теперь и состоит, пока не подрастёт законный наследник: преемственность власти маньси глубоко уважали, чтобы гнев духов-покровителей пауля на себя не навлечь. А от старшей «ненужной дочери» после смерти Пилай третьими родами быстренько избавился, чтобы уж ничто не мешало полноте его власти.

«А разве могло помешать? — осторожно спросила я. — Дочери-то всё равно не наследуют». У маньси жёсткое разделение сфер влияния: женщины главенствовали дома, в быту, все семейные обряды и ритуалы тоже на них. А за «внешний» мир — добычу, торговлю, отношения с соседями — отвечают мужчины. Патриархат как есть.

Тарья мне не ответила. А что в том задумчивом молчании крылось — долго гадать мне не пришлось.