Самарово, поместье Барятинских, 1927 год

Открывать никто не спешил, а мой провожатый прикрикнул на оленей, и упряжка унеслась прочь в снежную пургу. Белёсый воздух уже подёрнулся синевой, вечерело здесь стремительно и очень рано.

Я видела дозорного на воротах, но тот даже не пошевелился, хотя наверняка всё слышал. Что ж, делать нечего… Теперь всё сама. И я забарабанила в крепкие ворота что было сил. Дозорный нахохлился, плотнее замотался в шинель и демонстративно отвернулся. Нет уж, я тебя измором возьму…

Моя вторая половина, что с момента подселения без возражений отдала тело в моё полное распоряжение, признавая силу и старшинство, вдруг перехватила контроль и взвыла волком. Понимаю, милая, есть от чего… Мне тоже совсем не улыбается замёрзнуть в сугробе. Однако в ответ тут же зашлись в заливистом лае невидимые собаки. Ах вот зачем! Да ты ж моя умница…

— Да кого там нелёгкая принесла? — донёсся раздражённый голос, утихомиривший прежде собак. — Эй, кто там на часовом посту? Митька, ты? Доложить немедленно! Почему не открываешь?

— Так чужие же, капитан! — подскочил дозорный. — Свои-то, чай, дома все! Дитё инородец сбросил да и был таков!

— Так подбери, твою же матерь! Сиятельства завтра с утра на охоту поедут, вот им за радость-то будет первым же делом за порогом дома мёртвого подкидыша себе добыть!

Ворота распахнулись внезапно, как будто под действием хитрого механизма, и я, занеся в очередной раз кулачок, не справилась с равновесием и ввалилась внутрь.

— И впрямь инородское отродье, — удивился капитан. — Чего это они? Раньше таким не грешили.

— Дак зима-то какая суровая нынче выдалась, — жалобно похлопал себя по плечам спустившийся с вышки дозорный, явно намекая на послабление в службе. — Околеть недолго, а вогулам жрать, поди, совсем нечего стало, вот и избавились от лишнего рта.

— И куда ж его, — задумался капитан. — Всё ж христианская душа, крещёная, не по-людски бросать-то.

— Агась, христьянская! — осмелел дозорный. — Хучь и крестили всех инородцев, а те, сказывают, всё одно в поганых богов своих верят. Так с крестом на груди им и молятся да жертвы приносят! Мол, силён ваш бог, а с подмогой-то всё лучше!

— На псарню отведи пока, — распорядился капитан. — А там уж управляющий придумает, как быть. Не сиятельству же с этим разбираться.

— Тут ещё это, капитан… Про сиятельство-то, кажись, вогул и кричал. Мол, барина это дочь.

Хоть говорили обо мне, а я всё равно что пустое место была, на меня даже не смотрели. Капитан отвесил подчинённому звонкую оплеуху.

— Ты головой-то соображай, что лепишь! Посмей только ляпнуть такую ерунду ещё при ком-то! Это ж на малого князя поклёп, а раз он в родстве, то, считай, что и на великого! Всё равно что измена государственная! Голова у тебя, что ль, лишняя?

— Так это… Что услышал…

— Для инородца любой русский — «барин», — презрительно пояснил капитан. — Может, и польстился кто, конечно, на бабу ихнюю. Но скорей всего схитрил. Вогулы же соврут — недорого возьмут, те ещё прохиндеи.

— А и верно! — обрадовался дозорный. — Кто ж на их баб позарится! Видал я их: лица круглые да плоские, что твой блин, росточком мелкие, дак ещё и не моются! Бают, у них аж мхом всё промеж ног заросло! Да только…

Дозорный поёжился и придвинулся ближе, чтобы огульные слова дальше капитанских ушей не ушли.

— Да только вогул тот ещё кое-что кричал… Вот божьей матерью клянусь, капитан, лишь то, что сам слышал…

— Тсарёва кровь, — опередила я дозорного, что всё не решался повторить за возницей. — Барин веди.

Быстро всё обдумав, я не решилась заговорить с ними на чистом русском. Сейчас же это прозвучало так, будто меня заранее научили так сказать. Не зная, что ожидает меня впереди, я предпочла затаиться, но не выдавать себя. Вряд ли от девочки из коренного сибирского народа ожидают осмысленной понятной речи. Лучше уж прикинуться дикаркой. Иначе я явно привлеку к себе ненужное внимание. Тарья, осторожный зверёк, это одобрила.

— От же ж… — перекрестился капитан и уставился на меня, будто на неведомую зверушку.

— Тсарёва кровь! — громко и настойчиво повторила я. — Барин веди!

Пусть ни шаман, ни кто-либо другой в пауле ничего мне не объяснил, а Тарья и сама не понимала, но раз мне дали в руки этот козырь, то я намерена его использовать. Не на псарне же, действительно, теперь прозябать.

— Нет уж, — пробормотал капитан. — Пусть разжалуют, но лучше уж Барятинские пусть сами с эдакой чудой разбираются… Чего застыл, Митька! На посту я за тебя стоять буду? Вот и вертайся взад! А я в дом… с этой… Ну, помогай мне, матерь божья, отведи гнев да помилуй мя, грешного…

Меня крепко ухватили за шиворот и потащили по заснеженному двору. Сквозь разыгравшуюся метель смутно проглядывались постройки, но я не взялась бы определить ни их архитектуру, ни уровень цивилизации, в которой оказалась. Одежда охранников тоже ни о чём не сказала, да и не сильна я была в крое военной формы. Шинель вроде вообще универсальна и за пару-тройку веков не сильно-то поменялась.

— Сиди тут пока, — меня втолкнули в холодные сени. Видать, с входа для прислуги.

И, будто сомневаясь, что пойму, капитан ещё силой вжал меня в угол и погрозил пальцем. Ждала я недолго. Уже через несколько минут капитан вернулся и потащил тёмными коридорами вглубь большого дома. Несколько раз шикнул. Последний раз — перед тем как впихнуть в освещённую гостиную.

Освещённую не особо ярко, но тем не менее… искусственным светом! Электричеством. После пауля, где огонь горел исключительно в очагах и лучинах, а земляной пол укрывали оленьи шкуры, паркет и электрическое освещение я с облегчением восприняла как милость от мироздания. Цивилизация!

— Дикость какая-то, — услышала я женский голос. — Миша, ты и правда распорядился привести сюда маленькую вогулку? Она же испачкает мои ковры!

— Маменька, ну хоть какое-то развлечение, — отозвался жеманный девичий голосок. — Ах, здесь так скучно. Вот если бы у нас было радио… Но папенька, конечно, считает это дурной забавой… Что ж, будем словно в цирке глазеть на инородцев. И никакого театра не нужно, так ведь, папенька? Да ещё и абонемент покупать не надо.

— А я слышал, что троюродный кузен из Томска завёл себе слугу-китайчонка. По-русски — ни бельмеса. Мода, говорят, сейчас такая. Наши инородцы, конечно, совсем дикари, но чем мы хуже? — расхохотался юноша. — Лизанька, хотела ты по моде жить? А вот тебе от папеньки и подарок вышел! Ты уж не смотри, что от него тухлой рыбой пахнет, а не китайским чаем — уж что нам нынче по карману!

— Володя! — осадил юношу властный голос. — Резчиков, ну что ты там топчешься? Веди уж.

Капитан, подобострастно кланяясь, прошёл вперёд.

— Вот, вашсияссь… Помилуйте, но сам повторить такие слова не смею… Привёл.

— Да понял уже. Ну, и чего ж такого подкидыш вогульский сказать сумел, что у тебя аж язык отсох? А и впрямь дитё… Ну, пусть говорит.

Капитан Резчиков вытолкнул меня вперёд. В просторной гостиной — в дореволюционном стиле, вдруг пришла на ум ассоциация — сидело около двух десятков мужчин и женщин разных возрастов. Старшему было не больше пятидесяти, пара младших — совсем ещё подростки. На всех лицах было семейное сходство, выраженное где-то больше, где-то меньше.

Женщины, сбившись стайкой на двух диванах, занимались рукоделием либо читали, мужчины же сосредоточились в креслах у камина, дымя сигаретами. Хотя упоминание радио меня вдохновило, но определить эпоху по интерьеру не удалось. Тканевые обои, добротная тяжёлая мебель из цельного древесного массива, дубовый паркет — вся эта дороговизна могла быть признаком как княжеского дома столетней давности, так и современной классики, есть любители.

Мужская мода сродни военной — тоже не разобрать. Все в костюмах-тройках и при галстуках. Да и по дамам ориентироваться сложно: большинство в длинных платьях, но одна молодая женщина в брючном костюме. Ещё и сидит, закинув ногу на ногу, и потягивает что-то из низкого пузатого бокала.

— Что, теперь язык проглотила? Или вовсе немая? А не выдумал ли ты, Резчиков, что вогулка по-русски разумеет? Чего спужался-то? Не знал, что с пришлецом делать, вот мне и спихнул, чтоб самому мозгой не шевелить?

— Ваше сиятельство… — заблеял капитан.

— Тсарёва кровь! — в третий раз сказала я. Чего терять-то. — Барина дочь!

Тот мужчина, что отчитывал капитана, резко вскинул голову. Один юноша вскочил из кресла. Дамы шокированно ахнули.

— Ну и шутки… — усмехнулся главный. — И научил же кто-то.

— Выпороть и гнать взашей, — лениво отозвался ещё один мужчина, копия главного, только помладше лет на семь.

— Да уж, так себе забава, — кисло согласилась та самая жеманная Лизанька.

— Резчиков, уводи зверушку. За ворота выбрось да никому ни слова, — приказал главный. — За развлечение спасибо. А за то, что подлость простонародную, коя под собой единственной целью наживу мыслит, распознать до сих пор не умеешь, за это — трое суток в карауле. Плетей бы отсыпал, да не по чину тебе.

Мужчине этому было за сорок, лицо суровое, с глубокими складками на лбу, хотя седина тронула лишь виски.

— Ишь, падлюка, — прошипел мне капитан. — Да я тебя, вонючку…

Чем бы капитан ни замыслил отомстить за свой промах, а озвучить не успел.

Стены в гостиной затрясло, гладко пригнанный паркет пошёл волнами… Всё мгновенно пришло в какой-то хаос, даже воздух задрожал. Землетрясение?..

А после взвизгнули дамы, хватаясь за правые запястья — но, похоже, не от страха… Их главный тоже схватился за руку, будто что-то её нещадно жгло.

— Наша, — прогремел хор безликих голосов, а портреты на стенах вдруг засветились.

«Наша», — с интересом протянул скрипучий старческий голос над моим ухом.

Глава рода Барятинских, побледнев, резко поднялся из кресла и стремительно подошёл ко мне. Схватил за руку. Поморщился, поведя носом — ну да, далеко не розами пахну, а болезнью, жирной ухой и грязной пропотевшей одеждой — но выпутал из малицы мою кисть.

И долго рассматривал едва заметный прерывистый браслет на запястье — светящийся под кожей, не на ней.

Затем отпустил. Повернулся к своим. И впился взглядом в того, похожего, но помладше.

— Роман. — Голос старшего не сулил ничего хорошего. — А теперь изволь объясниться.