Кондинское, пауль Касымья́, зима 1935–1936

Шаман, по-видимому, нашу судьбу и решит: будет ли от чужачки польза или только вред. В пауле лишних людей не бывает, каждый при деле. Вот и сейчас мы шли за «нашим» охотником, а в поселении кипела жизнь.

Кто-то кормил собак, кто-то принимал свежий улов и тут же разделывал рыбу. В ход шло всё: из чешуи варили студень и клей, головы и потроха шли в уху (Тарья облизнулась), кости высушивали и перемалывали в питательную муку. Кто-то рубил дрова или чинил инвентарь, кто-то выбивал оленьи шкуры.

После нескольких лет, проведённых среди Барятинских и Ланских, лица маньси казались мне каменными, ни малейшего оттенка эмоций на них, разве что глаза цепкие, недоверчивые. Меня провожали короткими взглядами и тут же возвращались к работе. Ни спросить, кто я такая, ни поинтересоваться, куда ведут… Завидят нашего провожатого, чуть кивнут, и всё. А мы даже имя его не узнали.

Вообще-то нужно его поблагодарить за то, что вывел из Промежути, хоть спасибо сказать… Тарья тут же насмешливо фыркнула: «Спасибо… звук один. Сказала — и нет его. А пумаси́па делать надо, а не говорить. А тебе разве есть чем?».

И тут же принялась меня поучать, радуясь, что знает больше. Просто словами благодарить у маньси не принято, обязательно должен быть ответный поступок. Вот, допустим, заблудился охотник в тайге, а второй его нашёл. Так спасённый в следующий раз с ним добычей поделится. Или нож хороший подарит, или амулет на удачу, или к себе на угощение позовёт и отдаст лучший кусок мяса. Вот это пумасипа — «спасибо» на маньси — и есть.

Вот как. Нам действительно пока нечем ответить на добро, но Тарья объяснила, что сразу от нас благодарности и не ждут. И если уж словами благодарить, то их не спасителю говорить надо, а всем прочим людям рассказать, что охотник этот — смелый, сильный, удачливый и хорошее дело совершил. Но «хорошее» ли мы «дело» — пока неизвестно, это няйт хум сейчас решит, потому-то Тарья ничего вчера женщинам не сказала.

— Ишь, жениха себе уже сыскала! — возмущённо ворчала Аграфена, летя сбоку. — На бабку ноль внимания, а за узкоглазым да неказистым бежит-поспешает, аж косы назад! До мышей мне породу измельчить решила? Сама вогулка низкорослая, так и полюбовничка себе по стати присмотрела?

Тарья раздражённо отмахивалась от призрака, что-то шипела на мансийском. Я не высовывалась вовсе. Охотник пару раз обернулся, подозрительно оглядел пустой морозный воздух рядом с нами, но опять смолчал. Неразговорчивый.

Шли недолго. На окраине пауля близ реки началась рощица и на деревьях тут и там виднелись повязанные цветные ленточки. Непростое место, священное, это я уже поняла. И вход в полуземлянку, надёжно присыпанную сверху снегом, сама бы не отыскала. Дымок от неё вился, но сбоку, к реке, сразу и не заметишь. Дверь была такая низкая, что даже нам пришлось согнуться вслед за охотником, чтобы войти, а внутри зрение не сразу приспособилось к темени. В том нор-коле хотя бы маленькие слюдяные оконца были, а тут вообще ничего.

Внутри пахло шалфеем, полынью и дымом, у стены потрескивал огонь. На этот раз не железная печка, а какой-то традиционный очаг — дальний родственник камина, только сложен не из камней, а из длинных жердей, обмазанных глиной. Как? Чувал называется? Спасибо, милая.

Хозяина я не увидела, хоть и слышала певучее бормотание в тёмном углу. Наш провожатый предупредительно вскинул руку, но Тарье и так не нужно было ничего объяснять: пока ритуал не закончится — ни звука. Притихла и Аграфена, настороженно озираясь вокруг и демонстративно зажимая нос. Хоть и дикарство, а и на неё, потустороннюю сущность, видимо, своя управа имеется. От той же полыни она и раньше нос воротила, когда я окуривала себя ею от комаров. Не любит, похоже.

Когда глаз привык к темноте, я осторожно осмотрелась. Очень странно было не самой направлять взгляд, а смотреть лишь туда, куда хочет Тарья. Но даже взглядом я боялась выдать себя — а ну как снова прогонят, если не так посмотрю. Да и решила ведь уже во всём ей довериться, пока мы у маньси.

По стенам были развешаны онгоны — вытянутые фигурки духов, берестяные маски, пучки трав, рога и высушенные лапы, подвески. Только струнных инструментов разных форм я насчитала штук семь. А вот и главный помощник шамана…

Светлый круг массивного бубна лежал на полу, на яркой цветастой тряпке, в которой я с удивлением узнала свой же павловопосадский платок. Рядом с бубном — деревянная плошка с молоком. А за плошкой, в самом углу высился тряпичный ком, который и издавал напевные звуки. И, кажется… с бубном-то шаман и разговаривал — ласково, почтительно.

Периодически он окроплял бубен веточкой полыни, а в конце действа вылил остаток молока на мембрану и, осторожно поглаживая, втёр его в натянутую кожу. Замолчал. И наконец поднял лицо и вперился в нас взглядом.

Определять возраст маньси я не умела, но этот был стар: седые космы, изрезанное морщинами тёмное лицо, а глаза совсем выцветшие. Что делать-то нужно? Поклониться? Поприветствовать как-то, проявить уважение? Но Тарья молчала и не двигалась, так же смотря на него в упор.

То, что сперва мне показалось бесформенным комом, оказалось длинным кафтаном из оленьей шкуры, поверхность которого полностью была покрыта многочисленными деталями. Металлические кольца, колокольчики, ленты, костяные пластинки. С рукавов, ворота и железного обруча на лбу свисала бахрома с подвесками, и каждое движение сопровождалось позвякиванием.

— Фу-ты ну-ты, в гляделки теперь играть будет, — вновь заворчала бабка. — Нечего тебе тут делать, плохое место, да и старик уж больно глазастый…

— Ми́нэн, — коротко бросила в сторону Тарья. — Уйди.

— Са́мпаль во́псын хо́тпа? — заинтересованно спросил шаман, склонив голову и прищурившись.

По-русски это — «человек, который кое-что видит и слышит», тут же дала понять Тарья. То есть способный видеть потусторонний мир и духов. Спрашивает, провидица ли я.

— Ай-е, — буркнула Тарья. — Ам ща́щеквам — бабка тут моя. Ка́нтын а́неква…

— Бабка — хорошо. Сильный предок, хорошая защита тебе, — кивнул шаман.

— Ну, хоть пугало это ряженое дело говорит, — фыркнула Аграфена. — Бабку слушать надо, так что давай, девонька, отсюда потихоньку…

— Говорливая больно только, — внезапно перешёл на русский шаман. — Тяжёлая душа, беспокойная. Жадностью мается. Пока не отдаст, не успокоится. А ты думай, руска ты или маньси. Это ты без бабки можешь, а бабка без тебя нет, вот и прилепилась.

— Да ты что, старый пень, несёшь-то⁈ — взвизгнула Аграфена…

…Но шаман уже метнул в неё какой-то оберег, сорванный с виска, и бабка растворилась в воздухе с жуткими ругательствами. И ведь не промазал… Неужели тоже её видит⁈

— И сама ты опасная. Два дыхания у тебя, а нельзя человеку две лылы иметь. Беда от тебя будет.

Э-э-э… А я разве не утьщи-тень? Ну, так много не мало… Сколько там вообще душ положено иметь: четыре, шесть? Или у утьщи своего сознания быть не должно, вот старик и беспокоится, что я тоже лылы? В самый корень, значит, зрит. Похоже, менквом быть — и то меньшее преступление. Ох, чую, снова нам пристанище искать… А по зиме мы далеко не уйдём. И вряд ли в этот раз нас до Барятинских с ветерком довезут. А больше-то некуда.

Шаман молчал, молчала и Тарья. Я было дёрнулась: уж какие-нибудь слова да найду, сумею убедить, чтобы хотя б до весны оставили! Но Тарья решительно пресекла мои попытки перехватить контроль над телом: жди.

— То́хта говорит, в Ёлы пала зайти можешь, а выйти не умеешь. Но земля тебя слушается, — наконец отмер старик. — Показывай, что знаешь, няйт нэ. Думать буду.

«Справишься? — тут же заволновалась я. — Он же сейчас тебя тоже шаманкой назвал? Шаманкам-то можно чуть другими быть? Мало ли, сколько у них этих лылы… Давай, может, я?».

Сама-то она ни со стихией, ни с магией раньше не упражнялась, но Тарья упрямо мотнула головой. Потянулась к земле, и та послушно отозвалась дрожью. Проваливать или дыбить пол не стала, но вытянула из него крупный камень, а в чувал подкинула полешко, даже не взглянув на него и, конечно, не прикоснувшись.

— Мало, — поморщился шаман и кивнул Тохте, тому самому охотнику, что хмуро стоял поодаль. Охотник снял со стены продолговатый струнный инструмент в виде лодки и передал санквылта́п нам. — Покажи, как петь умеешь.

Петь?.. Это ещё зачем? Пением-то что намагичить можно⁈ А-а… А ведь охотник игрой на варгане проход из Промежути и открыл, получается… И ещё чуть раньше: когда что-то коротко напел, а Медвежуй, как нашкодивший щенок, уши прижала. Тогда… А как это вообще? Магия же на глифах построена. Заклинания-то графичные, визуальные. Вербальных же нет!

— Я по-другому ха́щтал ва́рмаль делаю, — Тарья снова мотнула головой.

Напряглась, сосредоточилась и — умница моя! — вытянула из уплотнённой стихии неровную нитку магии. На крохотный светошар хватило.

А, съели? Ну, что на это скажете⁈.

— Руска, — презрительно усмехнулся шаман, нисколько не удивившись. — Они так учат.

— Маньси! — гордо вздёрнула нос Тарья. — Дочери Ахтамака дочь.

— Ахтамак а́пыг? — мгновенно подобрался старик. — Внучка? Ахтамак Сартынья о́лы?

И буквально впился в нас жадным взглядом. Что бы это ни значило, а количество лылы в нас, кажется, вдруг стало неважным. Равно как и магические умения, столь отличные от привычных ему шаманских практик.

Теперь точно не прогонят, поняла я. А вот выпустят ли…