Мы въехали в поселение под заливистый лай собак, три или четыре сразу рванули к охотнику, извиваясь всем телом вслед за хвостами и аж подвывая от радости. Другие насторожились, учуяв от меня запах росомахи, но Медвежуй ещё на подходе убежала в лес.

Мы очень устали, едва не валились с ног. Тарья стояла до сих пор лишь на чистом упрямстве и при поддержке вогула, и то он последний километр уже работал ногами за нас обоих, переняв на себя лишний вес.

И всё же я почувствовала, как в «соседке» при виде немудрящих жилищ посреди тайги разливается тепло, радость узнавания, ощущение чего-то родного, но давно забытого. Это я рассматривала пауль во все глаза, подмечая детали чужого быта — в прошлый-то раз, семь лет назад, ничего толком увидеть не довелось.

Увидела несколько островерхих чумов, покрытых оленьими шкурами в несколько слоёв, и каждый был сложен не менее чем из трёх десятков жердей — основательная такая конструкция. Какие же они большие… И сколько же шкур надо только на один такой? Да тоже не меньше тридцати… Мне отчего-то мнилось, что чум — это что-то маленькое, лёгкое, покрытое берестой и ветками. «Ай, смешная ты, йигирись, — вдруг рассмеялась Тарья. — Берестяной чум — это же туи ёрнкол, летний. А зимний — вот такой. И шкур больше надо. На один только нюк десять, да на мюйко, поднючье — ещё столько же. Один чум — четыре нюка. Это восемь раз по десять шкур надо».

Ого, да это ж целое стадо… Недешёвое такое жилище выходит. А их тут… Четыре? Пять.

Стоп. Нет, не это меня поразило сейчас. А лёгкий и счастливый смех Тарьи. Как давно она не говорила со мной так длинно и так охотно!

«Смешная, ага, — согласилась я, тоже расплываясь в улыбке. — И глупая. Совсем ничего не знаю. А ты мне тогда рассказывай, ладно?».

Деревянных построек тоже хватало. Три больших и явно жилых срубных дома — нор-колы, над каждым из трубы вьётся дымок. Снова амбары на «курьих ножках» — побольше и совсем маленькие. Вешала и навесы — для сушки мяса, рыбы и сетей. Большой олений загон, а перед ним несколько особей на привязи, ещё пара впряжена в нарты. Степенные, вальяжные, я аж залюбовалась мощными красивыми животными.

Вслед за собаками навстречу вышли и люди. В основном, мужчины — с непокрытыми головами, несмотря на мороз; лица обветренные, грубые. В тех же малицах либо парках мехом наружу, лузаны поверх, на ногах длинные суконные чулки и меховые няры — так Тарья назвала знакомые мне кисы. Женщины — в длинных рубахах и распашных меховых сахах поверх — наоборот, головы и лица закрывали, держались позади мужчин. Нарядные: бусы в несколько рядов, подвески, серьги, одежда затейливо расшита бисером и яркой тесьмой.

На меня смотрели недоверчиво, видимо, чужак тут — редкое событие. А ещё я слишком бледна, слишком странно одета. Мой проводник уже вытряхнул меня из лузана, подхватил под мышки, чтоб не упала, развязал ремешки. Обменялся короткими фразами со встречающими и сдал меня на руки двум женщинам. Вот уж вовремя — ноги совсем не держали, а ели мы в последний раз… не помню когда.

Меньше всего мне хотелось сейчас думать о времени. Вызнать бы, сколько месяцев уже прошло, раз из раннего лета я угодила в глубокую зиму. Пять, шесть? Но вряд ли маньси ответят, какое сейчас число на дворе. Да и пусть. Тарью этот вопрос не заботил, вот и мне дёргаться незачем.

За два часа пути я решила для себя окончательно: ну, про устав и чужой монастырь. Я не знаю, как себя вести здесь, зато знает Тарья, а потому я позволю ей быть первой. К тому же это оказалось неожиданно легко — отпустить поводья и дать, наконец, себе отдохнуть. А Тарья умная девочка, нам же будет проще, если я перестану вести, а останусь лишь наблюдателем. Потому что как же я устала… не за последний месяц и не за полгода. За всё время пребывания в этом мире. А поняла это только сейчас.

Не знаю, какой вес имели здесь слова охотника — слишком уж молод на фоне остальных мужчин — но женщины молча подхватили меня под руки и чуть не волоком внесли меня, обессиленную, в самый большой нор-кол.

Внутри он оказался просторным, зато всё пространство — общим. Железная печка-буржуйка с трубой посреди единой комнаты, высокие нары вдоль стен, на земляном полу — доски, оленьи шкуры да травяные циновки. Здесь же другие женщины хлопотали над котлом с булькающим варевом и сильно пахло варёным мясом, третьи что-то шили или чинили домашнюю утварь, четвёртые смотрели за детьми.

И всё это происходило в передней части дома. «Женская» половина, сообразила я. А дальше, за очаг, хозяйкам хода нет, там только для мужчин.

Меня быстро раздели догола, огородив угол ситцевой занавеской. Тарья не сопротивлялась, видимо, так было нужно, а я лишь с любопытством наблюдала со стороны. Женщины что-то бормотали на своём, с интересом щупая и вискозную подкладку убитого пальтишка, и яркий шерстяной платок тонкой выделки, что я прихватила в Криводановой. В него я заматывалась взамен утраченной блузки, а сверху фиксировала жилетом.

Мои кожаные сапоги и толстые вязаные носки тут же сосватали суровому мальчонке, что строгал деревяшку в дальнем углу дома. Ну, как пришло, так и ушло, чего жалеть. Всю остальную мою одежонку тоже быстро разобрали и уже куда-то припрятали.

— Ай-е, зачем белая такая? — дивились моей коже женщины, быстро натирая тело и распущенные волосы каким-то пахучим жиром, смешанным с золой.

У маньси-то кожа хоть и светлая, но чуть смугловатая, с жёлтым подтоном. Моя же сейчас — и снова остро кольнуло в сердце — была снежно-белая, чуть с розовинкой, как у дорогой фарфоровой куклы. Вернее, такая, как только у натуральных блондинок бывает. Тарья не ответила, тоже помрачнела. Пусть за время путешествия моё лицо и руки успели немного подзагореть, но сейчас я посмотрела на остальное тело и снова чуть не заплакала.

Царапины на боку поджили, а всё равно выглядели устрашающе. Да и сама — грязная, тощая, все рёбра наружу. Когда стянули повязку с лица, которой я заматывала пустую глазницу, даже не дёрнулась. Женщины цокали языками, качали головой, тихо переговаривались, но я уже не вникала в разговоры, сомлев в тепле.

Вооружившись костяными скребками, они в четыре руки счистили с меня зольный жир вместе с грязью, костяным же мелким гребнем вычесали его из волос. Затем одна принесла в котелке чистого пушистого снега, и меня быстро растёрли уже им, а потом обсушили тряпицей.

Волосы забрали в две косы, вплетя в них по синей шерстяной нитке и украсив хвостики косниками — кожаными треугольничками с металлическими подвесками и бисерными кисточками. А понизу, как Тарье всегда и хотелось, скрепили концы кос медной цепочкой, признавая её уже не ребёнком, но девушкой.

Облачили нас в крапивную рубашку самого простецкого кроя — два сшитых полотнища с прямыми рукавами да нагрудным разрезом для головы. Подпоясали мягким ровдужным поясом-повязкой, пропустили между ног прикреплённую к нему полосу сзади и подвязали её спереди. Вместо носок и штанов мне теперь полагались длинные чулки — судя по запаху, из собачьей шерсти, а поверх рубахи — распашной халат и оленья саха. Не пожалели и нитку бус на шею.

Если чем и кормили, то этого я уже не помнила, всё глубже проваливаясь в дремотную негу от вынужденного безделья. Интересно, так себя чувствовала Тарья все эти годы? Засасывает ведь, как в болото, это ленивое созерцание… Хочешь — смотри, не хочешь — спи. А спать мне очень хотелось.

Мы и спали потом. Долго, в мягком меховом мешке, и не мешало нам ни скопление народа вокруг, ни новые запахи, не всегда приятные. В этом нор-коле жило человек двенадцать, включая детей и стариков. Принадлежал ли тот молодой охотник к этой же семье, я не знала, больше не видела его. Тарью ни о чём не спрашивали, и сама она по большей части молчала. Но так словно и было правильно: привели — ну и живи.

А вот проснулась я от пронзительного визга над ухом и ещё подумала, что младенец вроде по-другому плакал, не так истошно, и не с такими дребезжащими старческими нотками… И тут моментально пришла в себя.

Аграфена Ларионовна крыла Тарью отборной руганью, а та, созерцая прабабку нашим единственным глазом, ехидно ухмылялась в ответ.

— Я ж думала: всё, сгинула! — вопил призрак. — А она, паршивка, жива-живёхонька! Лежит, скалится! А ну отвечай как на духу: где была⁈ Да я ж с ума едва не сошла! Говорила тебе в Промежуть не соваться? Говорила, дрянь⁈ Навеки меня неприкаянной оставить решила? Часть дара взяла да и пропади оно всё пропадом, да? А что мне до скончания веков теперь тут болтаться с остатком — ни туда ни сюда — об этом не подумала⁈

— Ми́нэн, ка́нтын а́неква, — буркнула Тарья и отвернулась.

— Это я-то злая бабка? Это я-то — отвали⁈ — взъярилась Аграфена пуще прежнего, пока не сообразила, кто с ней говорит. — А-аа… Ах ты ж, отродье вогульское… А ну старшую свою сюда зови!

— А не позову, — фыркнула Тарья. — Спит.

— Ну, так буди, поганка ты эдакая! Полтора года ни слуху ни духу, все глаза по вам, дурам несчастным, выплакала, а тут надо ж — явились не запылились!..

Этого я вынести уже не смогла.

— Что?.. — задвинула я Тарью назад, не поверив ушам. — Аграфена Ларионовна, что вы такое говорите? Полтора года⁈ Как это может быть! Я же вас вчера только видела!

— Ох ты ж, смотрите, кто проснулся! А так! Похоронили тебя ужо, девонька! Решили, тварь какая промежутская тебя и загрызла, або обычный зверь, або лихой человек поглумился да прикопал где-нибудь… Проведали ж, что ты в бега рванула. Кому говорила меня слушаться? Ах ты ж!.. Зла не хватает! Живёхонькая… Ох, живёхонька девонька моя, счастье-то какое, отмолила внученьку… Выпороть бы тебя, дрянь такую! А даже обнять-то не могу…

Аграфена всё причитала, летая вокруг, а я уловила движение сбоку. Женщины из нор-кола сбились в стайку у стены и настороженно смотрели, как пришлая разговаривает с кем-то невидимым — то на маньси, то на чужом языке.

Проснулась я поздно — все уже были при делах, а меня, по-видимому, трогать пока не велели. Я юркнула обратно, вновь отдавая контроль Тарье. С Аграфеной позже поговорим, не здесь же. Но полтора года!.. Ч-чёрт…

Объясняться Тарье не пришлось. Разогнав женщин, к нам подошёл вчерашний охотник, хмуро оглядел и сказал на маньси:

— Няйт хум с тобой говорить будет. За мной иди, маленькая няйт нэ.