— Нан мак? — настороженно спросил человек, держась за рукоять ножа.
— А́тхунь. Ос нан? — попятилась Тарья. — Ма́нос ка́нтын лы́лы?
Про «кантын лылы» я уже слышала, это значит «злой дух». Кажется, оба спрашивают друг друга, настоящего ли человека видят перед собой. Пока они обменивались напряжёнными короткими фразами, я, будучи лишь наблюдателем, рассмотрела чужака.
Впрочем, Тарья сделала это быстрее и уже послала мне волну уверенности: «Хорошо, правильно одет. Не менкв». У менква, прикидывающегося человеком, непременно либо лузан наизнанку, либо малица капюшоном вперёд, либо штаны не в чулки заправлены, а наоборот.
Лузан — широкая суконная накидка без рукавов поверх малицы — вроде и впрямь была надета правильно: вместительными карманами для добычи внутрь, а не наружу. И из-за спины выглядывали топор и лук с колчаном — тоже в нужных петлях. И ещё подпоясан основательно так: сам ровдужный ремень — с железными и костяными накладками, а на нём деревянные ножны, расшитые бисером мешочки, чьи-то клыки — как бы не медвежьи, амулеты-меховушки, фигурки-подвески…
На грудь вогула спускались две тонкие чёрные косицы, а сам он на лицо оказался неожиданно молод. Скуластый, лицо чуть вытянутое, а глаза-щёлочки так и сверлят недоверчивым взглядом.
…Кажется, сговорились. Из непонятных мне слов я вычленила лишь общую канву диалога, и в моём понимании это звучало примерно так:
— Зачем тут? — хмурился вогул.
— От плохого зверя бежала.
— От тулмах? — охотник уже наполовину вытянул нож, когда Медвежуй нехорошо зарычала, не зная, куда ей деваться: с одной стороны вроде почти признанный ею человек, а напротив — совсем чужой и опасный.
— Тулмах ам ётум. — Тут Тарья по-хозяйски шлёпнула Медвежуй по мохнатой голове. — Со мной. Другой зверь был. Отсюда пришёл. Совсем люль.
Охотник уважительно посмотрел на росомаху, на нас, задвинул нож обратно, что-то коротко пропел, отчего Медвежуй вдруг прижала уши. Я не вмешивалась.
— В Ёлы пала дальше будешь или пойдёшь?
— Пойду, — уверенно кивнула Тарья за нас обеих.
Кажется, он имел в виду «пойдёшь со мной?», и Тарья именно на это и согласилась. Мансийский сам по себе лаконичный язык, да ещё я не понимала слов, лишь улавливала интонации и общий настрой Тарьи. Но, похоже, нас отсюда выведут и человеку этому можно верить.
Охотник уверенным шагом пошёл вперёд, велев Тарье держаться за него, а Тарья заодно ухватила притихшую росомаху за шкирку. И вновь он сворачивал в места, где и поворотов-то не было, словно знал Промежуть на каком-то другом уровне. Выбирал пути, которых я не видела. Больше не говорил, просто шёл.
Остановился он в совершенно неочевидном для меня месте — ну, ничем оно от других не отличалось: ни в обычном зрении, ни в магическом! Сунул руку в боковую прорезь лузана, выудил оттуда кожаный мешочек, а из него продолговатый металлический предмет в виде ключа. Зажал в зубах инструмент, легко тронул выступающий язычок, и тот отозвался коротким вибрирующим звуком.
«Варган», — подсказала Тарья. Прикрыв глаза, охотник повёл свою странную мелодию: низкие и гулкие вибрации, наполнив воздух, сменялись короткими рваными ударами, плавные и тягучие ноты вдруг рассыпались мелкой звонкой дробью. Ритм завораживал, убеждал, подчинял, меня аж до костей пробрало — и не меня одну.
Стена, которой и рассказывал варган свою историю, замерцала, истончилась, превращаясь в ту же ячеистую плёнку, через которую я попала сюда. В неё охотник и шагнул, потянув за собой, а я, сделав в нормальном мире — небо! деревья! родная тайга! — первый шаг, тут же провалилась по колено.
В рыхлое, белое, скрипучее.
По лицу хлестнул колючий морозный ветер, глаз слепило искрящейся белизной, раскинувшейся вокруг, но никакой магии в этом уже было. Просто я зашла в Промежуть в июне, а вышла в самом разгаре суровой сибирской зимы.
Осмотрелась: вышли мы у подножья невысокого круглого холма со срезанной верхушкой, и вот ту ровную площадку природа будто обошла стороной. Ни снежинки, ни деревца, лишь утоптанная голая земля да частокол остроголовых идолов — просто грубо отёсанные брёвна со схематично прорезанными лицами.
Один был укутан во множество одёжек, из второго зверем дикобразом торчали ножи, на третьем высилась островерхая шапка. Зато в их основании какого только добра не было. Железные и костяные фигурки, бисерные ленточки, деревянные чашки с засохшей едой, охотничьи луки в миниатюре, кости… Очень много костей, крупных. И, кажется, я даже видела в их куче белеющие фаланги чьей-то кисти — до содрогания пятипалой…
«Куль нёр, — подсказала Тарья. — Чёртова гора».
Пока я глазела на сакральное место, охотник деловито проковырял ножом отверстие в одном истукане, покопался в лузане и вставил в дырку крошечный кристалл. Магический кристалл. А откуда они берутся — это любой ребёнок знает… Я сглотнула. Это он, значит, вот так? Ножом и стрелами?.. Замочил какую-то промежутскую тварь, вырезал из неё кристалл, а теперь жертвует это немыслимое богатство своему богу за удачную охоту?
Боясь осквернить чужое капище неосторожным действием, я полностью передала контроль над телом Тарье: это её мир. Та же, не испытывая ни священного трепета, ни страха, сама полезла наверх и первым делом положила ладони на землю.
Облегчение испытали мы обе, когда родная стихия откликнулась ласковой волной и холм под ногами чуть содрогнулся. Охотник внимательно посмотрел на нас, но ничего не сказал. А после вытащил из-за крошечного амбарчика припрятанные широкие лыжи, подбитые мехом, неодобрительно осмотрел моё драное пальтишко и стоптанные кожаные сапоги, покачал головой.
Кивком велел встать на лыжи и споро зафиксировал меня на них, перетянув сапоги кожаными ремешками. Сам встал позади, вплотную, стопа в стопу, и тоже закрепил свои кисы. Легонько толкнул меня ногой под правую коленку, одновременно продвинув лыжу вперёд. Так же поступил с левой, и ещё несколько коротких шажков проверял синхронность движений. Из-за разницы в росте пока выходило не очень: его колени упирались в заднюю часть бедра, из-за чего меня немного заваливало вперёд, но наловчиться можно.
Видимо, охотник посчитал так же и решил проблему с заваливанием по-своему. Расстегнул пояс, задрал лузан, и сверху на меня опустился тесный суконный мешок, погружая в душную темноту. Затем раздался треск раздираемой ткани, и моя голова тоже пролезла в узкую горловину, уперевшись затылком в опушку поднятого капюшона малицы, а на макушку опустился чужой подбородок. Вогул ещё поёрзал, примеряясь к такой неудобной ноше под лузаном, вжал меня спиной ещё теснее в свою малицу, подёргал за плечи, чтобы опустила их, и мы пошли.
Приноровившись, охотник вскоре перешёл на размеренный бег, а Тарья, поначалу путаясь в ногах, вскоре уловила ритм и расслабилась, спелёнатая и ведомая.
Места явно были хоженые — снег плотный, утоптанный, и вогулу знакомые. Оба молчали, берегли дыхание. Морозец щипал за щёки, у меня открытым оставалось лишь лицо, зато телу было тепло, а макушку согревало чужое дыхание. Длинный щекотный мех капюшона лез в уши, и почесать их никакой возможности не было — руки скрещены на груди под лузаном, широким для одного, но слишком тесным для двоих.
Лыжи легко скользили по снегу, и я впала в какое-то медитативное состояние, вдруг осознав, до чего же устала. Устала постоянно контролировать тело, куда-то плыть, идти, бежать, искать еду, что-то делать, думать… А сейчас было хорошо.
И как же я соскучилась по живым людям… И чувствовала, как Тарью, недоверчивую от природы, сейчас тоже накрывает спокойствие и уверенность. Кто этот человек, зачем он здесь — неважно. Тарья верит ему, а я ей.
— Ёмас? — спросили сверху спустя час или два.
Тарья кивнула: ёмас. Всё хорошо.
А спустя ещё какое-то время впереди вырос незнакомый пауль.