Следующие три недели сплава были однообразным повторением одного и того же алгоритма: река, берег, костёр, сон. Я научилась предугадывать погоду по одной только ряби на воде. Рельеф дна я теперь чувствовала на сотню метров вперёд даже сквозь толщу воды, что пару раз помогло мне не сесть на неожиданную мель и избежать острых подводных камней у берега.

Я больше не думала о том, как уплотнить рыхлую глину до состояния обожжённой или как выкорчевать подходящее мёртвое деревце — я просто делала это. Чем больше я вникала в суть всего, что родит земля, тем послушнее становилась стихия. Как образцы в коллекцию, я откладывала в памяти тактильные ощущения от разных пород камня, почвы, песка, запоминая плотность, структуру, состав.

Один раз, тренируясь, я почувствовала неглубоко под землёй цельный кусок металла и вытянула на поверхность бронзовый наконечник стрелы. Сырой силой я могла бурить ямы уже на приличные пять-десять метров, крошить камни, отсекать ветви без топора, лишь взмахом руки.

А когда поняла, что земная стихия послушна мне настолько, что её, облако рассеянной сахарной ваты, можно смять в крохотный, но очень плотный комочек карамели, тут же проявилась Аграфена.

— Ну наконец-то… Вот так, и в пальцах ещё помни её, чтобы пластичней стала. Чуешь, горячо? А теперь тяни её потихонечку, да ровно старайся, чтоб не порвалась…

И когда я медленно развела руки, удерживая в каждой щепоти упругую плотную массу, передо мной засверкала та самая золотистая нить, что ежесекундно меняла цвет на зелёный, коричневый, охристый…

Я неверяще взглянула на бабку.

— А ты думала… — нехотя проворчала она, но довольство на её сухом морщинистом лице считывалось на раз. — Вот так из сырой силушки стихии и нарождается магия.

— И… что дальше с ней делать? Уже можно заклинания плести?

— Ой, уморила! — зашлась бабка в хохоте. — Добыла искорку и всё, великий маг!

— По-человечески же спрашиваю, Аграфена Ларионовна, — укоризненно сказала я. — Будто сами не рады, что смогла. Расскажите, что теперь можно с этой магией делать. Пожалуйста.

— Пожа-а-алуйста… — передразнила она. — Слова-то какие знает…

Но что-то в ней всё же перемкнуло, и наставница — уж какая у меня есть — взяла верх.

— А дальше, внученька, тренироваться до потери сознания, — уже серьёзно сказала она. — Чтоб не по часу из стихии магию лепила, а чтобы — раз! — и сразу готовая. Чтоб только подумала, а уже нужную фигуру начертать смогла. Скорость тут самое важное. Противник-то ждать не станет, пока ты земную силушку отовсюду сгребёшь и до магии её утрамбуешь…

Значит, теперь будем отрабатывать этот навык до автоматизма.

— Тут же вот ещё что… Это сейчас у тебя земелька под ногами, бери — не хочу. А случится тебе по морю плыть? А в высоком замке далеко от матушки бывать? Князья Огинские вот воздушники — запоминай! Дай им волю — под самыми небесами строиться будут. Так что сильны мы, лишь когда на земле твёрдо стоим. Но и тогда силушку тянуть можно и нужно — далековато только выходит. А вот ты, Дарья Романовна, первым делом так научись, чтобы никаких тебе преград не было — ни водных, ни воздушных, ни огненных. А когда совсем не из чего, то на этот случай артефакты есть, тоже дойдём ещё.

Батарейки то есть. Я понимающе кивнула.

— Научишься толком магию лепить, а там уж и к тайным печатям перейдём. Эта наука-то посложнее будет: не всякая магическая нить сгодится, а только ровнёхонькая, и чтобы прямая и уверенная. А сейчас… ну, что ж, даже из такой кривенькой кое-что сотворить уже можно. Ладно, будет тебе урок. Держи, значит, один конец нити правой рукой, как держишь… А левой теперь посолонь её внутрь закручивай.

— Посолонь? — не сразу поняла я. — А, по часовой…

Боясь порвать и без того тонкую и неровную нить магии, я осторожно потянула за кончик и закрутила полтора витка спирали — уж насколько хватило. Символ получился мелкий, сантиметра три в диаметре, зато…

Зато стоило мне разжать пальцы и отпустить нить, как спираль вспыхнула и превратилась в яркий золотистый шарик тех же размеров. И… он повис в воздухе совершенно независимо от меня!

— Огонь только огневикам под силу, а вот магический свет любой недоучка умеет сотворить, эта печать и навыков-то никаких не требует, — фыркнула Аграфена. — Ишь, узрела чудо чудное.

Вообще-то именно чудом это и было! Я зачарованно смотрела на висящий в воздухе световой шарик и не верила, что сделала его сама. Вновь потянув стихию из земли, я на этот раз уплотнила её совсем немного, только чтобы сдвинуть «фонарик» сырой силой повыше. Получилось.

— И долго он так висеть будет? — не сводя глаз со своего первого магичества, спросила я.

— А вот заодно и проверишь. И снова тебе урок — учись мощь своей магии понимать. Что тебе под силу, а куда и соваться пока не стоит.

— А если бы глиф… символ был большего диаметра, то и шарик бы увеличился?

— А как иначе-то. Сколько нарисовала, столько и получила. Ой, ладно, щедрая я сегодня… Будет тебе и третий урок. Смотри. Ты вот нитку сплела, и магии в ней было одно какое-то количество. Закрутила бы меньшую спираль — не со сливу, а с орех, допустим — вышло бы меньше да ярче. А можно и с арбуз печать загогулить — ну, если нить не порвётся — тогда бы и световик получился большой, но тусклый. Понимаешь хоть?

Да именно это как раз и понимаю! Господи, ну хоть что-то можно объяснить физикой! Что ж непонятного! Напряжение в сети одно, но можно либо одну лампочку в шестьдесят ватт на кухне включить, либо на тридцать светодиодов развести освещение по всей квартире!

Аж смех от такого облегчения прорвался! Ну, хоть какие-то у этой грёбаной магии есть законы!

«Фонарик» провисел полтора часа, после начал гаснуть и вскоре истаял в воздухе. Но это была моя собственная магия! Я смогла своими руками сотворить свет!

Доступной мне стороной дара я занималась тоже. Отрабатывала отъём эмоций на росомахе, хотя разнообразием её реакции не отличались. А однажды, когда Аграфена вновь принялась зудеть над ухом и не умолкала уже минут пятнадцать…

— … Раньше-то правильно детей воспитывали, не тетёшкались с ними сами, а с рождения мамкам да нянькам отдавали. Потом гувернанткам, и чадо своим почтением и смирением ещё доказать должно было, что достойно с родителем разговаривать. Иной раз и до восемнадцати лет чадо за отдельным столом ело и до тех пор отца с матерью лишь на именины и видело. Зато — уважение. На «вы» да с поклоном. А сейчас что… Балованные все, от мамкиной юбки отлипнуть не могут, так ведь и мамки с папками всё с чадом сюсюкают… Тьфу! Вот такие наглые гордячки, как ты, и вырастают. Ох, в моё время тебя бы каждый день розгами поучали! Нет, вы гляньте, хоть бы голову повернула! Ещё ж и огрызается, хамка бесстыжая, вот бы тебе…

…тогда-то я и забрала у неё ядовито-лиловое негодование и чёрное кружевное ехидство.

— … вот бы тебе одёжку уже новую справить, в подранном-то совсем не годится. Ну да, может, сговорим тебе что в деревеньке, а то что ж ты у меня, бедовая головушка, всё в обносках. Аж сердце кровью обливается: Барятинская ведь, княжна, гордость моя…

Тут она резко осеклась. Лицо её аж перекосило от удивления.

— Ах ты ж!..

Бабка растворилась в воздухе. Но я её дождалась — и трёх минут не прошло, как она материализовалась снова. С каменным лицом.

— Ну, и какой там следующий уровень? — уверенно и даже с некоторой высокомерной ленцой спросила я. — Телесное будем учиться забирать? Так я готова.

— Вот же нахалка, а… — неверяще покачала она головой. И вдруг довольно расхохоталась. — А так тому и быть!

С этим пришлось погодить. С призрака взять было нечего, а росомаха не годилась по причине слишком уж явных биологических различий. Ну, не положено человеку иметь ни хвоста, ни шерсти, ни когтей в несколько сантиметров длиной. Так мне бабка объяснила, и причин не верить ей не было, к обучению она подходила серьёзно.

К тому же попробуй что у этой твари забери… Кажется, она признала меня кем-то вроде вожака, хотя постоянно пыталась это оспорить. Пришлось ещё пару раз извалять её в земле, а один раз даже вспомнить про «чикагские ботинки». Цемента у меня, конечно, не было, зато была глина, которая мгновенно схватилась и затвердела, стоило твари «внезапно» увязнуть в ней всеми четырьмя лапами…

Попытки нападений с тех пор прекратились. Зато она начала мстить мне по-другому. Злорадно метила своей вонючей струёй место ночлега. Притаскивала то зайца, то утку, то даже один раз оленёнка, и с упоением, напоказ пожирала добычу в непосредственной близости, посверкивая на меня злобными глазками. Делиться едой — было не про неё.

Впрочем, была от твари и польза.

Один раз я сидела у костерка, когда росомаха вдруг перекатилась, припала к земле, злобно заворчала, а потом с оглушительным тявканьем бросилась в кусты. В орешнике что-то взревело и вдруг выросла мохнатая шкура, на которой болтающейся тряпкой висела росомаха, вцепившись в горло противника мёртвой хваткой и остервенело работая когтями.

Молодая тощая медведица, видимо, совсем оголодав, вышла на запах рыбы, не побоявшись даже открытого огня. А через минуту уже улепётывала обратно в лес с тихим воем.

— Да ты реально отбитая на всю голову тварь… — прошептала я, когда пришла в себя. — Медведя-то зажевать… Имя тебе, что ли, придумать? Ты самочка хотя бы или самец? А, без разницы… Вот Медвежуем тебя и буду звать.

Медвежуй ответила неразборчивым ворчанием и принялась метить стоянку. Зачем — я только сейчас поняла. Отгоняла других хищников. У кого ж ума хватит с этой бешеной связываться. Начала, конечно, с моей лежанки, тварь.

Свои припасы у меня уже давно вышли, теперь оставались только дикоросы и рыба. Здорово выручали птичьи яйца, в лесах как раз пошёл гнездовой сезон — мелочь, а всё белок. Один раз попробовала зажарить ужика, проплевалась и впредь зареклась. Хуже стало, когда кончилась соль.

Уже после Тобольска я рискнула сунуться в деревеньку, и там мне удалось выменять немного крупы, хлеба и сушёного мяса на свои умения. Я укрепила оползающий утёс, грозившийся рухнуть в Иртыш вместе с косыми домишками, возвела земляной вал-запруду выше по течению, отведя лишнюю воду. Там же разжилась последними новостями.

Про тюменскую чуму здесь слышали лишь краем уха, о магическом барьере не знали вовсе. Своих бед хватало. Кляли Барятинских, что те в прошлом году на своих землях допустили прорыв Промежути, а тамошние чудовища возьми да и хлынь в Тобольскую губернию — им-то границы не писаны. На собственные власти у тобольчан давно надежды не было, а императорские войска зачищать-то зачищали леса, да только всех монстров не переловишь, шибко широко по тайге разбежались… Вот и меня приняли за отбившегося от отряда мажонка-практиканта.

Примерно за тридцать-сорок вёрст до Увата лодка приказала долго жить. Участок реки последние два дня был сложным: узким, мелким и порожистым, а течение быстрым. Постоянно держать речное дно под контролем я не могла, не хватало сил, да ещё приходилось налегать на вёсла. Лодка нехорошо поскрипывала и подтекала, и острый камень, от которого я увернуться-таки не смогла, стал для неё надгробным, когда основательно пробил днище.

Я только и успела подхватить мешок, как оказалась сначала по пояс, а затем и по горло в холодной воде. Благо, до берега было недалеко. Что ж, значит, дальше своим ходом.

Отвыкшие от долгой ходьбы мышцы дали о себе знать на второй день пешего пути. «Ничего, ничего, — приговаривала Аграфена, смотря, как я разминаю икры. — Земелька поможет, для земника лучшего лекаря и не сыскать. Ты в себя, в себя силушку тяни, да погоняй её по жилам, полегчает».

Сначала я шла строго вдоль русла, но быстро поняла, что, петляя, лишь потеряю время, поэтому, немного поблуждав, вышла на тракт. Тарья, что в последнее время сделалась совсем немногословной, молча одобрила. Вот это уже была с детства знакомая мне тайга — тёмная, суровая и бесконечная. Густые хвойные леса, заболоченные низкорослые проплешины с зеркалами многочисленных озёр. Что-то вспомнилась не к месту шутка из прошлой жизни: когда всех нас сошлют в Сибирь, вы поедете в ссылку, а я — домой…

Я шла по кромке леса, и этот участок пути мне не понравился сразу. Что-то с ним было не так. Часть вековых сосен искривлена, часть изломана. И не слышно птиц, пение которых я с таким облегчением услышала вновь, когда выбралась из Тюменской губернии.

Медвежуй беспокойно бегала кругами, прижимая уши и скаля зубы; с тех пор, как я перебралась на сушу, она держалась в двадцати-тридцати шагах от меня. Чуяла что-то, чего не видела я? Может, повернуть обратно, пока не поздно?

…Поздно.

Зашатались, как спички, толстые сосновые стволы, и я увидела его.

Высокий, в два человеческих роста. Не человек, но какая-то жуткая пародия на него: будто слепленная неумелыми детскими ручками пластилиновая фигурка на проволочном каркасе. Непропорционально длинные конечности, плоть то ли есть, то ли нет — не понять, всё равномерно серое, костистое. То ли хитиновый экзоскелет, то ли такая тонкая кожа, что все позвонки в облипку. Из хребта монстра топорщились в стороны костяные наросты, а таких многосуставных ног ещё не у всякого насекомого сыщешь.

И голова… Перевёрнутая вытянутая капля с острым подбородком. Абсолютно гладкая. Безо рта, без ушей. Заросшие той же серой кожей углубления на месте глаз.

— Беги! — одновременно завопили Аграфена и Тарья.

А я приросла ногами к земле, не в силах пошевелиться. Тогда-то чудовище и повернуло ко мне своё жуткое лицо-маску.