В тот вечер я не разводила костёр — бессмысленно даже пытаться, когда в радиусе пары километров не найти ни одной сухой ветки. Питалась сухарями — их даже размачивать не пришлось, сушёной рыбой. И свежей наловила впрок, сегодня хорошо клевало, сразу выпотрошила и нанизала на бечёвку — может, завтра удастся запечь.

Вот в моих припасах, прикрытых тем же лапником, и рылась сейчас неведомая тварь, пофыркивая.

Я замерла, прислушиваясь к земле. Та под лапами лесного вора чуть содрогалась, но не ходила ходуном. Почему вдруг вором назвала?.. А-а, это Тарья, тоже прислушавшись, шепнула: «Это не вор кусяй». То есть не медведь, не хозяин леса.

Животное увесистое, коренастое, но небольшое. В темноте не видно ни черта, но земля подскажет. Лисица, волк, медвежонок? Да уже без разницы!

— А ну пошла отсюда, тварь! — заорала я, вскочив с лежанки.

Размахивая еловыми ветвями, я погнала воришку прочь от рыбы и вещмешка. Та отпрыгнула, но недалеко, и заворчала, а я уже тянула к себе стихию, переключившись на магическое зрение — в нём хоть что-то можно разглядеть в этой непроглядной темени.

Сквозь белёсое мерцание земной силы блеснули жёлтыми огоньками маленькие злые глазки на узкой медвежьей морде, высветилась бурая с подпалинами длинная шерсть, и животное бросилось на меня, вцепившись зубами в правое предплечье. Руку даже сквозь драп прошила резкая боль, бок обожгло огнём, и я заколошматила кулаком по мокрой шерстяной голове, пытаясь оторвать от себя этот ком воплощённой ярости.

Тварь вцепилась намертво, а ещё неистово драла меня когтями, и лап этих — широких, мощных, вооружённых остро заточенными лезвиями — будто были десятки… Размером она была с собаку средних размеров, и уже повисла на мне, когда я потеряла равновесие и упала на спину… Не дождёшься! Перекатившись, я навалилась на тварь всем телом, пытаясь задавить. Та взвизгнула — что-то я ей всё-таки отдавила! — и расцепила челюсти, заработав когтями с утроенной силой.

Мы боролись несколько секунд в мокрой траве. Противник был небольшой, едва ли в половину меня весом, но юркий, свирепый и до безумия агрессивный. Мокрая шерсть с резким неприятным запахом лезла в рот, мощные лапы, оснащённые длинными когтями, всё норовили полоснуть по лицу и горлу, но, перекатившись снова на спину, я отпихнула тварь ногами, выиграв себе немного времени.

Та отступать не собиралась. Но к новому броску я уже была готова: в прыжке тварь врезалась во взметнувшийся передо мной земляной вал, коротко тявкнула и откатилась, чтобы тут же подняться на лапы и ощериться острыми зубами. Да что ж ты за дрянь-то такая⁈ Мало тебе?

Тварь встряхнулась и бросилась в обход, но тут уже не зевала Тарья: из вещмешка она молниеносным движением выхватила нож и метнула в угадывающуюся тень…

А в этом Тарья была хороша. Тварь пронзительно взвизгнула и, поскуливая, отступила.

Я же подхватила мешок и бросилась на берег, к лодке. Кажется, у этой твари хватит дури, чтобы напасть ещё раз.

Адреналин пригасил и боль, и холод, я даже не поняла, когда успела выгрести на середину реки. А потом прикрикнула на саму себя, чтобы не тратила силы попусту.

Однако стоило остановиться, как запал схлынул, и вернулась жгучая боль.

— Свет… — сдавленно попросила я. — Аграфена Ларионовна…

На реке магическое зрение не помогало, кругом вода, лишь берега в отдалении мерцают родной стихией. Темень — хоть глаз выколи, а луна надёжно затянута облаками. Золотистый шарик вспыхнул тут же.

— Пальто стяни… Давай, давай, потом дрожать будешь! Ох, и крепко она тебя потрепала… И блузку давай тоже, на тряпки пустишь. В шаль пока завернись… Промой, промой… И прижми сразу! Зубы сцепи! Давай, деточка, перво-наперво кровь остановить надо. Вот так, терпи, внученька, потом скулить будешь…

Шерстяное пальто тварь располосовала в лохмотья, длинные когти пропороли левый бок, оставив глубокие жгучие царапины, острые зубы с лёгкостью прокусили и рукав, и кожу, чудом не раздробив кость.

Укус кровоточил меньше царапин, но на предплечье уже наливалась обширная гематома и рука заметно опухла. Чёрт, а если та тварь больна бешенством? И меня теперь заразила, а лечения от этого нет… Да точно бешеная! Ни проблеска страха, инстинкт самосохранения отсутствует как таковой! С таким безумием бросалась на заведомо большего по размеру противника — это ж совсем отбитой особью надо быть… или больной.

«Не бешеная, — тихо сказала Тарья. — То есть бешеная, но не так… Не больная. Ту́лмах всегда такой, он даже хозяина тайги не боится. Росомаха по-русски».

То-то тварь мне медвежонка напомнила. Вот только медвежата такими гибкими, стремительными и остервенелыми не бывают.

К счастью, боль не туманила мозг, лишь отрезвила, согнав остатки сна. Руку я перетянула целым рукавом, оторвав его от блузки и стараясь не думать о её чистоте. Оставшейся тканью накрыла царапины и туго спеленала бока нарядным павловопосадским платком. А теперь нужно как-то выгрести одной рукой на противоположный берег…

Улов жалко. Пусть и четыре жалкие рыбёшки, но всё еда. И удочка, кажется, там же осталась, но это ничего, крючки и леска в мешке ещё есть. И… тут я похолодела. Чёрт. А ещё мы остались без ножа.

Напуганная внезапной стычкой, я не рискнула искать новое место для ночлега на левом берегу, и, причалив, осталась в лодке.

Утром небо внезапно посветлело и даже иногда пробивалось солнце. Рука ныла, пальцы слушались плохо, но в целом было терпимо. А вот бок нехорошо дёргало. Наверняка тварь какую-нибудь заразу занесла в ранки. Столбняк или ещё что.

Я осторожно размоталась, размочив присохший «компресс». Так и есть: царапины по краям воспалились, вспухли и вновь кровили. Вот дерьмо. Надеюсь, Тарья попала ножом куда надо, и та тварь сейчас подыхает где-нибудь в кустах.

О том, чтобы продолжить сплав, не шло и речи. Грести в полную силу я не смогу, только загоню себя. Надо развести костёр, согреться, просушиться, нормально поесть. Отоспаться, а то ночью в лодке я почти не сомкнула глаз. И что-то делать с ранами.

В этом я доверилась Тарье, и та повела вглубь леса. Топор на всякий случай я прихватила с собой, мало ли кого ещё встречу. В заболоченной низине Тарья отыскала сфагнум — известный антисептик, а бабка ещё присоветовала зверобой. По-хорошему, стоило сделать изо мха и травы отвар, но пока и растёртые в кашицу сгодятся.

Распогодилось окончательно, и свои вещички я развесила по кустам, пусть сохнут. Наломанный сухостой нехотя, нещадно дымя, но занялся. Окончательно загубленную блузку я распустила на ленты и прокипятила, после отварила гречку с грибами и приготовила настой для ран.

— Реакция хорошая у тебя, — вдруг ни с того ни с сего похвалила бабка. — Не стушевалась перед зверем. Ты вот о чём, Дарья Романовна, подумай: землю ведь как вздыбить можно, так и наоборот. Стену-то обежать можно…

— А вот из ямы уже так просто не выбраться, — сообразила я. — Потренируюсь.

Хм… а так ведь и зверья наловить можно? Кролика там в норе запечатать, ловушку выкопать, если земля подскажет, где дичь запряталась. Бабка фыркнула и сообщила, что с моими умениями максимум полёвку смогу поймать, и то дохлую.

— А сами-то ночью помочь не могли? — вскинулась я.

Аграфена замолчала и исчезла. Да неужели совесть заела?..

Но уже через несколько минут буркнула мне под ухо:

— А много я из загробного мира намагичу, ага… Это живая я была при полной силе, а тут — так, ошмётки от магии одни… Сама же справилась! Вот и нечего на бабку гнать, я тебе не нянька.

А, так и Аграфена, значит, не всесильная. Но ещё парочку советов она дала, в том числе один поистине ценный. Что из земли не только тянуть можно, но и отдавать ей. Поить водой, например. Я тут же испробовала теоретическое умение на плавающей коряге: вытащила на берег, «присвоила» её, окутав стихией, пропущенной через себя. А после представила, что лишнюю влагу с благодарностью жертвую земле. Деревяха медленно усыхала на глазах, меняя цвет, и уже минут через сорок вполне годилась на растопку. Вот так да… Вот за такое — спасибо.

Мне повезло, что раны не загноились и обошлось без заражения крови. Я прилежно меняла повязки с целебным отваром, и уже на третий день царапины подсохли и затянулись тонкой корочкой. Заживать ещё долго будут, очень уж глубокие. Там бы по-хорошему пару швов наложить, распороли меня знатно, но нечего и мечтать.

Нет, не зря я на берегу в тот день осталась. Ближе к вечеру по реке вальяжно проплыла гружёная лесом и бочками самоходная баржа, а у бортиков стояли четверо громкоголосых мужчин, они курили и сплёвывали, переругиваясь. Я спряталась в рощице, радуясь, что не встретилась с ними на воде.

После дождей заметно потеплело, однако уже на следующий день пожаловала новая напасть…

О-о-о, страшнее этого зверя никого в тайге не сыскать. Это от медведя ещё можно уйти, а от этого брата и не убежишь, и лопатой не отмашешься. Заживо съесть может и не пода́вится, всё ему мало. В сибирских лесах это он настоящий хозяин — крупный, матёрый, злой… В моём мире ему, ненасытному кровопийце, даже памятник поставили. Да, комару, мать его за хоботок.

Комары появились внезапно, будто за одну минуту вылупились. Я проснулась от нестерпимого зуда, с опухшим лицом, искусанными руками — под утро меня уже поедом ели. И это ещё мошка не пошла, от той и вовсе спасения нет.

На воде ещё было ничего, комаров сдувал ветер, зато на берегах они клубились тучами. Пришлось достать варежки и замотать голову, а после Тарья отыскала полынь, и я натиралась её духовитым соком. Сырой мох и еловые шишки в огне давали едкий дым, тоже отпугивая гнус.

После стычки с росомахой в затылке поселилось тревожное чувство, что за мной следят. У меня или у Тарьи? Наверное, у неё. Я-то рассуждала логически: та тварь, если не подохла, то осталась зализывать рану. Верно, я на её территорию вторглась? А раз я далеко уже ушла от того места, то угрозы больше не представляю.

Тарья возразила, что я плохо знаю тулмах. И оказалась права. Не знаю, что двигало этой тварью, но я всё чаще засматривалась на правый берег и вскоре заметила постоянное шевеление в кустах — росомаха действительно шла следом, чуть прихрамывая. Пару раз мелькнула бурая шкура с характерной светлой полосой по бокам. Я шла по воде; та, не отставая ни на шаг, по правому берегу.

Чего она привязалась-то? Вкусила моей крови и теперь не успокоится, пока не добьёт?

Ну, беги, беги, тварь… А я теперь на правый берег ни ногой. Росомаха преследовала меня четыре дня и уже даже не скрывалась: часто, забегая вперёд, она останавливалась на невысоких обрывах и щерилась на меня острыми зубами, нетерпеливо потявкивая.

Когда я устраивалась на ночлег, то видела, как она выжидающе скалится на меня с другого берега. Понимая, до чего это глупо, я злорадно махала перед ней каждой выловленной рыбёшкой. А вот выкуси, тварь. Не твоё. Что, око видит да зуб неймёт?

К концу пятого дня, когда я наломала ельник для лежбища и уже поставила котелок с будущей ухой на огонь, тварь куда-то делась. Днём же ещё была на том берегу! Ну и чёрт с ней. Может, наконец отстала, поняла, что бесполезно за мной гнаться.

Я заложила в угли свеколку, в закипающую воду бросила горох и принялась разделывать рыбу — топором, больше нечем было, когда услышала равномерный шум воды и повернулась к реке.

— Да ты, блин, издеваешься… — пробормотала я, не поверив собственному глазу.

Узкая треугольная морда с маленькими злобными глазками и круглыми ушами выступала над водой, широкие лапы с тихим плеском мелко загребали по-собачьи…

И она уже была практически у моего берега.