Река неистово петляла, будто нарочно запутывала следы, и постоянная гребля на поворотах, чтобы держаться фарватера, выматывала донельзя. Несколько раз тяжёлое весло выскальзывало из моих рук, и я лишь чудом не упустила его, пока не догадалась привязать одним концом к лавке; уключин на лодке предусмотрено не было. К концу дня я чувствовала себя выжатой как лимон — даже не столько от гребли, сколько от постоянного напряжения и необходимости следить за водой.

Устраиваясь на ночлег, ошибок первой ночи я больше не повторяла. Тогда я легла спать в самой лодке, наполовину вытащенной на пологий берег, и закоченела — от воды нещадно сквозило. Теперь же я выискивала тихие затоны, как только день близился к концу, разводила костёр, готовила на завтра еду, ужинала горячим, а постелью мне служил еловый лапник.

Припасы у меня ещё были, я старалась расходовать их экономно и равномерно, но ведь рано или поздно закончатся, надо думать, чем разнообразить рацион. Берега уже зеленели молодой порослью, и я обратилась к Тарье, знает ли она съедобные дикоросы.

Та высмотрела широкую прогалину на пологом берегу, велела причалить и пустилась на выпас.

Улов был богатый: молодые побеги крапивы, дикий щавель и дикий лук, лебеда, ещё какие-то неопознанные мною растения. Над лопухами она поворчала, что ещё рановато, а то корни можно было бы запечь в золе — ничуть не хуже картошки, но те пока в силу не вошли.

Всё это полагалось есть отваренным или ошпаренным, чтобы убрать лишнюю горечь, а ещё лучше — прежде вымачивать в соляном растворе несколько часов. Но соли на это я пожалела. Из щавеля и крапивы можно сварить щи, и так я и поступила вечером, а после заела их салатом из одуванчиков. А потом с непривычки меня долго рвало изумрудной зеленью. Нет, нет, «витаминов» надо по чуть-чуть.

Ещё Тарья нарвала молоденькой, нежно-салатовой еловой хвои, совсем мягкой, и велела сделать из неё отвар. Об этом я тоже слышала — первейшее средство от цинги в тайге.

Ещё я пыталась рыбачить. В этом Тарья мне была не помощник: не женское это у маньси дело. Сети чинить, красить их черёмуховой корой, плести ловушки-камки из лозы, улов потрошить и заготавливать рыбу впрок — это пожалуйста, а добытчик всё же мужчина.

В Криводановой я нашла несколько крючков и леску, удочку с собой тащить не стала — долго ли крепкий прут в лесу сыскать. Наживила крохотный кусочек сальца, которое берегла до последнего, ещё скатала из овсяной каши небольшие шарики. Поначалу пыталась рыбачить прямо с лодки на ходу, но быстро поняла, что это дурная затея.

И так надо постоянно подгребать, так ещё из-за течения поклёвку сложно почувствовать. Да и вся рыба на глубоководье наверняка, это с берега надо.

Вечером, пока варилась гречка, забросила удочку. Прошло минут десять. Потом ещё столько же. Ничего. И спустя полчаса тоже.

— А ты прям опытная рыбачка, смотрю, — фыркнула Аграфена. — Прямо одна за другой добыча идёт, только успевай вытягивать. Смотри, всю рыбу из реки не вылови, мальков хоть на развод оставь.

Я только закатила глаз. И так чуть не сломала последний, высматривая в темнеющей воде пробковый поплавок. И постоянно вытаскивала, когда мерещилось, что дёргается. И когда не мерещилось — тоже: проверяла, не объели ли наживку и не потому ли не клюёт.

— Приманки насыпь. Червей накопай… Чего? Пробовала она… Не нашла она… — передразнила бабка. — А земелька тебе мать родна или таки мачеха? Ну, так слушай её: сама подскажет, родненькая, где копать. Или ждёшь, что рыба сама к тебе в котелок прыгнет? Ну, жди, жди. И не дёргай ты палку эту, рыба не на крючок ловится, а на терпение…

На червяка с пятой попытки клюнуло. Я чуть не выронила удочку, когда задёргался поплавок, а леска натянулась. Вытащила рыбёшку, оглушила камнем и здесь же, на берегу, выпотрошила и насадила на прут. Запах сырой рыбы ударил в нос, Тарья внутри довольно облизнулась.

— Сырую не дам, — осадила я её. — Паразитов нам только не хватало… Жди.

Зажаренный на костре карасик был размером с ладошку. Костля-явый… Но вкусный.

Солнце уже почти село, когда я решилась задать бабке несколько вопросов по магии. Тихий безветренный вечер и уютное потрескивание костра располагали к общению — уж каким бы оно между нами ни было.

— Скажите… а эти символы, из которых складывается заклинание… глифы, или как их правильно назвать? Ну, простейшие фигуры. Есть какие-то базовые, за каждым закреплена одна конкретная функция?

— А говоришь, не учил никто, — тут же вскинулась Аграфена. С её манерой общения — сначала обругать, поддеть, а потом уж по существу ответить — я уже смирилась. — Вона как умно́ завернула, как по писаному. Глифы, ишь ты… Это сейчас они по-учёному глифами зовутся. По-простому знаками. А в моё время они прежде тайными печатями назывались. Да только рано пока тебе о них знать. Ты глянь, нетерпеливая какая: магию ещё даже узреть не умеет, а уж заклинания ей подавай.

— А знание не мешок с камнями, спину не тянет. Зато в другой раз дважды объяснять не придётся. Так какие у них значения? Стрела, понятно, задаёт вектор заклинания, его направление. А вот треугольник что такое?

— Вот языкастая… Камень это.

— То есть глифы для всех магов общие? И заклинания, получается, для всех стихийников универсальны?

— Э, нет. Это у нас треугольник означает камень, а вот у огневиков тех же — уже огонь. И в наших руках огнём он никак обернуться не может, стихия не та. Так что у разных магов и заклинания разные, нельзя один и тот же эффект огневику и земнику одинаково сплести, поняла? Природа магии разная.

Поняла.

— Ну да рано тебе, говорю ж. Тебе прежде сырую силу освоить надо, а потом уж магию из неё прясть. А ты, вон, слепошарая, даже смотреть как следует ещё не умеешь.

Вообще-то уже умела. Роговские медитации помогли, а ещё слова самой Аграфены: чтобы силу через голову пропускала, а не только через руки. Стоило заставить её циркулировать по всему телу, в том числе омывая внутренний взор, как я внезапно смогла переключиться на видение в магическом спектре.

Земля в нём, источник моей силы, мерцала, переливаясь охристыми, бурыми, золотыми, зелёными оттенками.

— Объясните разницу между сырой стихией и магией, Аграфена Ларионовна, — терпеливо попросила я.

— Что ж непонятного-то, — проворчала она. — Землю дыбить наловчилась? Камни из стены выворачивать? Ну, так то сырая сила и есть. Простейшее, что даже самоучке доступно.

— Начальный уровень? — уточнила я.

— Начальнее некуда, неуч. А разница в том, что с помощью сырой стихии ты можешь только управлять, а магией, из неё вытканной, — уже изменять. Под нами вон железный камень лежит. Неумеха вроде тебя из земли его на поверхность выворотить-то сможет. А чтоб железные крупинки из него изъять да в цельный чистый слиток слепить — это уже магия нужна. Ясно?

Предельно. Это уже совсем другой уровень.

— И тебе, внученька, прежде суть земли-матушки понять надо, научиться различать, что там в её недрах запрятано. И железо, и камень, и дерево живое, и песок — ко всему подход знать надо, саму природу их постичь. Земляной вал-то поднять много ума не надо. А ты вон песка горсть подыми…

Я тут же попробовала под злорадный смех Аграфены.

— Ну, коль не горсть, так хоть одну песчинку малую, — всё издевалась она, когда я поняла, что даже это мне неподвластно.

Большим массивом земли действительно управлять было несложно. Но теперь я задалась целью освоить узконаправленное воздействие. Выложила перед собой в ряд сухую деревяшку, железное кресало, камень, кучку прошлогодних хвоинок, горсть песка, кусок дёрна, комок глины. И билась над ними не один день, стараясь поначалу просто притянуть их к себе стихией.

— Получилось! — не сдержала я радости, когда железяка криво-косо, но поползла ко мне, а под конец даже взмыла в воздух, больно ударившись в мою ладонь.

Кажется, я научилась чувствовать металл! До этого получалось лишь с камнями.

— Топорная работа, — кисло «похвалила» меня Аграфена. — Ты не чувствуешь его структуру, не видишь, как оно внутри устроено. Потому и летит криво, и слушается плохо. Чтоб железо понять, надо в кузне не один день провести. Понять, как плавится, как жидким бывает. Хрупкое или гибкое, да что присажено, чтобы гнулось да не ломалось. И так каждый металл понимать надо, к каждому свой подход иметь: что к железу, что к меди, что к серебру с золотом, хотя их-то тебе, криворучке, точно не видать. И не к себе тяни, а иное направление тоже задавай. Себе-то по лбу камнем зарядить всякий сможет, а ты другому попробуй!

Напоминать ей, что зарядить в Сашу мелкой галькой, а потом и булыжником я смогла аж дважды, я не стала. Всё-таки это было в состоянии сильного эмоционального потрясения, а вот на спокойную голову повторить оказалось не так легко.

Упражнения эти отнимали много сил, но мне ли было привыкать к тренировкам.

На шестой день небо, только очистившееся за дурную зиму, вновь затянуло серой хмарью и начались затяжные дожди. Если не лило, то моросило; если не моросило, то воздух был пропитан мелкой водяной пылью. По утрам над рекой зависал густой молочный туман, заползая на берега, путаясь широкой мантией в деревьях.

Я остро пожалела, что не догадалась прихватить кусок брезента для укрытия. Вся моя одежда отсырела, ноги были мокрыми постоянно — даже при небольшом дожде приходилось вычерпывать скапливающуюся на дне лодки воду. Просохнуть не получалось, даже если удавалось развести на ночь костёр на берегу. Как и согреться: в какой-то момент я продрогла, несмотря на устойчивые десять-пятнадцать градусов днём, и потом ещё долго не могла вернуть себе ощущение внутреннего тепла, хотя на берегу первым делом хорошенько разминалась — бег, приседания, махи.

Куда хуже приходилось по ночам, когда температура опускалась едва ли не до нуля. Хоть и конец мая, а всё ж Сибирь-матушка. Я держалась только благодаря отчаянному желанию жить.

А в одну из таких промозглых ночей оказалось, что в таёжных лесах не я одна такая безбашенная. Устроившись в сыром еловом гнёздышке, я уже почти заснула, как вдруг совсем рядом услышала шорохи. Сон слетел мгновенно. А следом в нос шибанул тяжёлый и острый запах мокрой шерсти.