На берегу возникла дилемма. Мой план — просто сесть на лодку и поплыть — оказался бесконечно наивен.

Лодки-то там были, но не только они. Да ещё разные: узкие долблёнки, дощатые побольше и поменьше — под навесами и просто лежащие на земле перевёрнутыми. Плоты — из толстенных брёвен, добротные, с настилом из досок поверх.

И я поняла, что даже в теории не представляю, на чём лучше плыть.

Плот мне показался более устойчивым. Лодку запросто может перевернуть бурным течением. На плоту можно плыть ближе к берегу, не опасаясь сесть брюхом на мелководье. Как им управлять-то, кстати, шестом? Ну, допустим. И он достаточно большой, примерно два на два метра, и мне места хватит, и моим пожиткам.

Но… Если река неспокойная будет, то промокнет же всё. Да так и так промокнет. А то и смоет водой все мои вещички, бортов нет, привязать не к чему. А если пороги или другие препятствия будут, то как их на этой дуре обходить? В лодке как-то спокойнее, что ли.

Но лодка может дать течь. Напороться на острые камни, получить пробоины. В корягах застрять можно. Перевернуться. И места в ней мало.

Зато скорость выше. И манёвренность ещё, наверное…

Чёрт, как всё сложно-то.

«Лодка», — буркнула Тарья и вновь спряталась в тёмном уголке души.

— Чего думаешь-то? — насмешливо нависла сверху Аграфена Ларионовна. — Думалку не доломай.

Да ну её. Нет бы без подколок совет дать. Но бабка уже отлетела и устроилась в изящной позе — нога на ногу — на перевёрнутой лодке. А. Вот как. Что ж, спасибо.

Её я и выбрала. Блин, большая. Метра три в длину. Пузатые смоляные бока, облепленный засохшей тиной гребень. Или как это правильно называется — киль? Визуально целая. А насколько она на самом деле надёжная — это только на воде смогу проверить.

Утренний опыт с землёй мне понравился, и я его повторила: вырастила холмик под одним бортом, потом укреп с другой стороны, и посудина плавно перевернулась, улёгшись набок. Дотолкаю, интересно, до воды? Ух, неподъёмная… А ну-ка, если той же землёй её помаленьку?..

Умаявшись, как если бы толкала её сама, я наконец залезла в покачивающуюся лодку и рухнула на дно ничком. Откат от использованной магии был такой сильный, что аж руки-ноги дрожали. Но это, наверное, тренируется? Со временем буду меньше уставать? Хорошо бы так. И снова резко захотелось есть.

Немного отдохнув, я оттолкнулась от берега тяжёлым неудобным веслом и, осторожно загребая, взяла курс на середину Туры.

Было страшно. Я, наверное, час прислушивалась к малейшим колебаниям лодки, когда её подхватило течение. Боялась сместиться влево-вправо и к носу-корме из центра посудины и тем самым накренить её — вода плескалась всего в локте от верхнего края борта. Ещё я пристально следила за дном, но пока вроде нигде не подтекало.

Участок реки был прямым и широким, течение небыстрым. Попробовала оценить скорость, примериваясь к берегу и мысленно шагая вдоль него. Выходило, как если бы я шла неспешным прогулочным шагом: километра три в час, а то и медленнее. Впереди виднелся плавный изгиб налево, а русло сужалось, и я приготовилась.

Там течение наверняка будет быстрее, а сама река мельче. По правому берегу из воды торчали коряги, и течением понесёт на них, так что придётся поработать веслом, но держаться середины русла.

…Так, три километра в час. На плёсах медленнее, в излучинах быстрее, но в среднем где-то так. Этак можно и тридцать километров за день проплыть, воодушевилась я. Но радость была недолгой, Тарья молча подкинула мне образ-воспоминание с изученных ею карт, где Тура причудливо петляла пьяной змеёй. В моём понимании расстояние до того же Тобольска сразу увеличилось раза в полтора, а то и в два. И сколько мне плыть только до него? Две недели, три? Месяц?

— Ишь, отчаянная, — удивлённо протянула Аграфена, словно до конца не верила, что я решусь на это безумие.

Она материализовалась на носу лодки, и смотреть вперёд, кроме как сквозь неё, было невозможно.

— Да не трясись, в моё-то время только так и добирались до Самарово. Вона, аж семьями на плотах перебирались. К осени, авось, и доплывёшь, — хохотнула она.

К пятому повороту я достаточно наловчилась управляться веслом. Лодка была послушная и, вопреки моим страхам, более чем устойчивая. Плавное течение несёт само, а ты только загребай, чтобы к берегу не прибило. На прямых участках — а они были короткие, меньше километра по моим прикидкам — течение заметно ослабевало и можно было ненадолго расслабиться.

Спустя два или три часа я заметила дома на левом берегу, а ещё большую деревянную платформу с гребным колесом и невысокой надстройкой спереди. Видимо, тот самый паром, а деревенька слева — Созоново.

Незамеченной я не осталась. С берега замахала фигурка, что-то закричала, но ветер унёс слова. Вот и я поскорее унесла оттуда ноги, налегая на весло. От греха подальше.

На очередном спокойном участке перекусила яйцом и одной картофелиной.

— А вогулка-то твоя, гляжу, неразговорчивая, — всё не унималась старуха. — Или это ты ей говорить не велишь? И у Барятинских, получается, придуривалась поначалу, что ты дикарка? Это ты правильно осторожничала, а то Мишка бы враз неладное почуял да сразу на мороз и выкинул. Вогулка хоть и по-русски ни бельмеса, но всё ж родная кровь. А вот с тобой, подселенкой, уже другой разговор бы вышел… Знаешь, что воздушники контроль над разумом перехватывать могут? Умение им такое вместе с магией вышло, менталисты они. Не все, конечно, только самые сильные. Волконские те же… Это ты на ус мотай, поняла? Со всякими дело иметь придётся. Так вот: заговори ты там сразу гладко, как сейчас со мной говоришь, тебя бы как пить дать за казачка засланного приняли. А с такими разговор короткий. Те же Ланские вон тоже на всякое способны, не зря обидам промеж нами уже не одна сотня лет. Много врагов Барятинские нажили, ой, много…

— Не без вашей помощи, полагаю, — съязвила я.

— Совсем ничего не боишься, да? — рявкнула старуха, ударив кулаком по борту. Лодка не шелохнулась. Но Аграфена тут же смягчилась. — Ну да мне дела нет, откуда ты такая взялась да как к вогулке присоседилась. Может, кабы не ты, она б отхожие места, как и прочие Ромкины ублюдки, сейчас чистила. А ты вот внаглую и с ноги: «Царёва кровь! Барина дочь!». Ух, повеселила!.. Как тут не вмешаться было. Только ты это, внученька. Характер показала, и хватит. Хорош уже на меня волком да сквозь зубы. Оценила уже, не сомневайся. Пообижалась, а теперь успокойся, нам с тобой теперь долгонько вместе быть. И вогулке своей скажи, а то чего она, дурная, на меня зуб точит — всё в толк не возьму?

— Вы действительно не понимаете причин⁈ — моментально вскипела я.

«Скажи ей!» — дёрнулась и Тарья.

— А не понимаю. — Аграфена нахально откинулась назад и сложила руки на груди. — Ну, давай, проорись уже, авось полегчает.

— Вы могли забрать эту не-болезнь у кого угодно! Да у любого человека из здоровой прислуги! Раз эпидемия на спад пошла, они бы наверняка уже не смогли заразиться… Вам же не обязательно отдавать что-то взамен, если я правильно понимаю ваш проклятый дар! И мою болезнь тогда просто вытеснило состояние чужой не-болезни. А раз так, то вы могли меня вылечить без всего этого… Расстояния-то для вас не помеха? На кухне забрали, в ту мою комнату принесли… Да хоть бы и у Запольского! Ему-то точно болезнь не страшна. Но вы… вы… у беспомощного ребёнка! Да ещё кожу… чёрт, что за жестокость… Чтоб уж наверняка, да⁈

— Вот именно. Чтоб наверняка, — спокойно ответила бабка. — Что Ланским слуги. Да и врач им почти никто. Ну, заболеют. Ну, помрут. Ну, пусть даже с твоим выздоровлением это свяжут. Так ничего тебе за это не будет. Ну, с концами на кухню сошлют. А вот если с любимым дитятком что случится…

— Замолчите! Замолчите! — заорала я во весь голос.

— … то за дитятко уже не пожалеют, — невозмутимо продолжила она. — Так ведь на то и расчёт, дорогуша. И кожу ещё подменить — чтоб яснее ясного стало, кто в этом виноват.

— Чудовище! Да что ж ты за тварь такая!

— А такая, дорогуша, что если взялась я тебе помогать, то дальше задницы Ланским подтирать не позволю, ясно? — процедила она. — Как бы иначе ты решилась сбежать, кабы тот щеночек голову тебе не вознамерился оторвать? Да если б я ту девчушку не использовала, никогда б тебе духу не хватило. Ишь, попривыкла вкусно есть да книжки читать… Так бы и прислуживала дальше в чужой семье. А они б тебе потом жениха нашли, и под него тоже легла бы как миленькая… Нет уж, внученька. Раз я тебя выбрала, то моя ты теперь. Вся с потрохами. И урок этот на носу себе заруби: у будущей княгини Барятинской нет друзей. И жалости нет. Друзья предадут, жалость закончится. Честь, совесть, слава, деньги — пыль это всё. Всё пройдёт. Только семья у тебя и останется. Важнее рода, запомни, ничего нет.

— Да пошла ты со своим родом!..

— Я-то схожу, не заблужусь, — усмехнулась Аграфена. — А кровь не обманешь, она своё ещё возьмёт. Перебесишься, никуда не денешься. Сделанного всё равно не воротишь. Хотя… А ведь ты могла бы. Но даже не пытаешься, только и можешь, что сопли пускать.

— Вернуть?.. — машинально повторила я, когда разъярённая Тарья вдруг бросила в меня обрывком памяти — обещанием, данным Милораде.

«Мила! Милочка! Прости! Прости! Я всё исправлю! Я обязательно вернусь, я…».

Вернуться…

Исправить.

Отдать чужое. Забрать своё. Забрать даром…

Дар.

Я смерила бабку тяжёлым взглядом. Да в аду таким родственничкам гореть. Надеюсь, там она и окажется…

Когда я всё-таки освобожу её от проклятой ноши.