— Вы здесь живёте? Это ваши куры? — сердце отчаянно забилось от неожиданности и испуга, но я старалась говорить спокойно.

В конце концов, курятник может быть не их. Или их, но куры чужими. Чёрт, и с чего я взяла, что деревня пустая… Скорее хотела в это верить, вот и убедила себя. Аграфена Ларионовна, чёрт вас дери, а на этот раз предупредить не могли⁈

Девица молчала и не двигалась. А чего ей двигаться: хорошо стоит, уверенно. Это вору бежать некуда, только вперёд, грудью на вилы. Но… отчего-то вором я себя не чувствовала. Если хорошенько поискать, то в деревне ещё наверняка найдутся припасы, им хватит. Да и взяла-то я всего ничего, лишь то, что на себе унести смогу. Да я из сотни домов обошла от силы десяток, по самому краю. Это не воровство! Это просто желание выжить. А у меня оно сильно, как ни у кого больше! А те, другие, просто поддались отчаянию, потому и перемёрли! А я не сдохну, не дождётесь!..

Я сжала кулаки, едва не раздавив яйцо — такая злость взяла, что приходится бороться с этой клятой судьбой, что всё старается меня сломить да закопать поглубже… И резко выдохнула, гоня эмоции прочь — потому что внезапно в жилах забурлила магия, настойчиво просясь наружу. Это же так легко, вдруг подумалось мне. Надо лишь дотянуться до земли, попросить её встряхнуться как следует, чтобы эта девица засверкала пятками, роняя вилы на ходу… Вот эта страшная мысль меня и отрезвила.

Нет. Это и правда воровство, Таш. Господи, что и когда во мне сломалось, что я начала искать оправдание своему малодушию? Когда я так зачерствела? Уже готова в атаку пойти… Это же, блин, такие же дети.

Грёбаная Промежуть. Эта дрянь из неё не лёгкие выедает изнутри, не кровь отравляет, а выжигает саму человечность из душ. Кажется, я поняла, что имела в виду Аграфена, когда говорила, что и меня припрёт.

Нет уж. Такой, как она, я не стану. Но и обидеть себя не дам.

— Я возьму только одно яйцо. Мне надо, — ровно сказала я, уверенно глядя девице в глаза. — И в других домах взяла по мелочи. Хозяевам больше не нужно, чего добру пропадать. Я скоро уйду, и вы меня больше не увидите.

Лицо девушки — круглое, с тяжёлыми чертами, густыми бровями — всё так же ничего не выражало.

— Я маг земли. Вредить вам не хочу и не стану, если и вы мне преград чинить не будете. Разойдёмся миром.

Девчушки по бокам недоверчиво переглянулись — сказывай сказки, ага. Маг она. Старшая всё молчала, сверля меня тяжёлым взглядом.

Кажется, без демонстрации силы не обойтись. Да только от мага во мне лишь название…

Но я потянулась к земле, вытянув свободную руку вперёд и вниз, поймала родную пульсацию. Чёрт, и что дальше? Ай, вдруг что и выйдет… Немного поводила растопыренной ладонью, и почва под ногами послушно загудела, задрожала. Тогда я ухватила воздух перед собой и с силой потянула сжатый кулак вверх, словно зажав в нём что-то. А земля у порога сарайки внезапно вздыбилась и поползла наверх небольшим валом, отгораживая меня от девиц.

Заполошно заорали куры, когда заскрипели и перекосились доски сарайки, грозя обрушить всю постройку. Старшая отшатнулась, и мне этого хватило. Я стряхнула руку, и вал перестал расти. Чёрт, а убрать-то это как? Сама себе выход перегородила. Я снова растопырила ладонь и судорожно постаралась прибить незапланированный холмик, сравнять его с остальной поверхностью, давя на воздух над ним. И снова получилось.

— От же… и впрямь волшбу знает. Городская, что ль? — опасливо зыркнула девица, но отошла и вилы тоже отставила.

Я чуть не рассмеялась, представив, как сейчас выгляжу. Да уж, городская. Коричневое драповое пальтишко, строгая чёрная жилетка с медными пуговицами и белая блузка с крахмальным отложным воротничком. А ниже пояса вообще загляденье — серые заношенные штаны и стоптанные мужские сапоги с чужой ноги.

— Да кем бы ни была, всё одно: вы меня тут не видели, — окончательно осмелела я. — Лучше скажите, отсюда до нового тракта паром ходит? Или как до большой дороги на другой берег ещё можно перебраться?

— Паромом-то ходют люди, — с сомнением согласилась девушка. — Дак то ж по осени остатний раз было. А как пошла река, дак и не видали более. Оне ж в Созоново, паромщики-то, не тута.

Вот как.

— А пешей дороги дальше нет?

— Дак нетути. Отсель по воде и ходют. Хтой в Созоново, а хтой ажно и Тобольского граду.

Я навострила уши.

— Прямо отсюда до Тобольска доплыть можно? — не поверила я.

— Да и далече оного плавают, река всё одно тудой выведет. А обозом-то хто ж по весне да по распутице ходит? — удивилась девица.

Ну, я вот собралась. Чуда городская, да. Думала выбраться на новый Тобольский тракт и алга. Только это здесь, под Тюменью, лесостепь и уже относительно сухо, ходи — не хочу. А чуть севернее уже леса и болота, и в каком состоянии сейчас грунтовая дорога, только гадать и остаётся. Хотя чего гадать, размыто ещё всё, верно девица говорит. План менялся на ходу.

— Пойду, — кивнула я и сделала шаг вперёд. Девичья ватага опасливо посторонилась. Я повторила: — Не видели меня тут, поняли? А сами… в Якуши бы шли, что ли? Там ещё люди живут.

— Шла б ты уже своей дорогой, колдовка,— усмехнулась старшая. — И до тебя лихие люди грозились, не первая. Яичко, так и быть, бери, коль так надо.

— Благодарю, — машинально ответила я.

Та лишь хмыкнула. Да, прозвучало это с моей стороны ужасно нелепо. Ещё бы реверанс отвесила за украденное, фифа белоблузочная.

Я подхватила оставленные у сарайки вещи и, оглядываясь, вернулась к избе, где хозяйничала. Эта?.. Или та? Как они все похожи. А я снова молодец — даже запомнить её с виду не удосужилась. А, вон дымок вьётся. Мне туда.

— Ох, и тяжко тебе, поди, такой простодырой-то жить, — вздохнула Аграфена, проявившись рядом. — Так они и смолчали, ага, когда графские солдатики прикладом их к стенке припрут. Выложат всё, как миленькие: куда шла да во что одета была, да какие слова говорила.

— А что, на месте их порешить надо было, чтоб уж точно не выдали? — зло ответила я. — В землю закопать? Так бы вы сделали?

Поведение бабки я до сих пор понять не могла. Сама же всё видела! А ни предупредить, ни вмешаться, лишь задним числом ворчать сильна.

— А ты в убивцы меня не записывай, коль ничего не знаешь, — осадила меня старуха. — Нет на мне такого греха, чего б злые языки ни чесали. Ежели у самой такие поганые мысли водятся, то тебе-то в душегубки и дорожка, раз другого выхода не видишь. А способ иной есть.

— И какой же? Подкупить? Да нечем.

— Дура, — хлёстко бросила она. — Память забрать.

Я осеклась. Когда младшим Барятинским рассказывали страшилки о Жадной Барыне, то и не о таком говорили, но большую часть я полагала вымыслом, а то как же легенду не приукрасить. Вот глаз, кожу забрать — хоть и страшно, но понятно, это вещи материальные. Эмоции, как тогда с Сашей вышло… Ну, видимо, у них тоже материальное воплощение есть, сама же те разноцветные волны видела. Они как некое энергетическое поле, получается, а оно по физике материя и есть. Но память… это было сверх моего понимания. И, на мой взгляд, не менее жестоко.

— Память — это то, что личность формирует. Человека человеком делает. А лишиться её — всё равно что заново младенцем стать. Чем это лучше смерти, если человеку мозги выжечь, понимание самого себя забрать?

— Да не всю ж, дурища, — фыркнула Аграфена. — А только о тебе память выесть.

— А так можно? — не поверила я.

Даже в моём научном мире нейробиологи до конца не изучили сложный механизм запоминания, а тут она предлагает с хирургической точностью несколько лишних минут вырезать. Магией. Ну, или даром. Или что там у неё вместо скальпеля. И… надо признать, что ради безопасности именно так и следовало бы поступить.

— Что, разглядела-таки пользу? Уже нос не воротишь? — съязвила Аграфена. — А вот дулю держи, внученька. Не по зубам тебе такое.

— Не больно-то и надо, — огрызнулась я. — Земной магии научите — спасибо скажу. А эту дрянь мне не пихайте.

— Сама ещё попросишь. Дрянь.

Дальше спорить я с ней не стала. Надо найденные вещи разобрать, оценить, что точно пригодится, а что оставить придётся — я-то тоже не двужильная, всё это добро на себе волочь. Пшёнка наверняка уже доспела, надо плотно поесть, день предстоит долгий.

— Да сама уж всё за тебя сделала, — буркнула Аграфена спустя долгую паузу. — Внученька обосралась, а я жопу за ней ходи подтирай. Вот радость-то. На глаза им только не попадайся больше.

— Буду осторожнее, — сухо сказала я, тоже выждав с минуту, пока не утих первый порыв нагрубить в ответ, что в няньки я её не нанимала. Но рациональность взяла верх: свидетели мне не нужны. — Спасибо.

Завтрак у меня получился роскошный. Каша вышла рассыпчатая, ароматная от добавленных лисичек. И нет, Тарья, грибы не «чёртово порождение», не «оленья еда» и не лишние мужские причиндалы, оставшиеся со времён сотворения мира, когда бабы их мужчинам приделывали, чтобы от себя отличать, а дополнительный белок.

Я ещё бросила туда кедровых орешков и сальца, размочила в воде сухарь, а запила свой пир горячим травяным сбором с ложкой варенья. В золе допекалась картошка, свёкла и яйцо, их возьму с собой, как и остаток каши. О лёгких пластиковых контейнерах и целлофановых мешках оставалось лишь мечтать, но и им нашлась замена — берестяные туеса, а часть продуктов я завернула в чистые тряпицы.

Нагрузилась я основательно и даже с перебором. Но если не на своём горбу всё это тащить, а плыть, то пожадничаю, возьму по максимуму.

Мысль о сплаве мне нравилась всё больше. Тарья до сих пор молчала, даже во время сытного завтрака сумела сдержать эмоции, а уж еда-то её никогда не оставляла равнодушной! Но сейчас я уловила её полное согласие.

О, запоздало сообразила я. Тогда и рыболовные снасти какие-нибудь прихватить надо, они почти в каждом сарае имелись. И снова почувствовала молчаливое одобрение.

Значит, так тому и быть — по воде.

И, поклонившись почившим жителям деревни за собранное по их домам добро, я направилась к берегу. Тарья верила в духов. А один призрак и вовсе неотвязно следовал за нами уже несколько дней, и его я видела собственным глазом. Так что веришь, нет… а спина не переломится. Есть за что быть благодарной.