Семью годами ранее.

Ко́ндинское, па́уль Сартынья́, 1927 год

Пожалуй, случилось всё до банального глупо и просто. Вылетевшая на встречку фура с задремавшим водителем, плотный поток в правой полосе — некуда увильнуть, ночь, яркая вспышка фар перед глазами, глухой удар, лобовое столкновение… А после оглушительная тишина.

Каким бы опытным водителем ты ни был, а олени на стаж не смотрят.

И вот так я, Таша Алексеевна Романо́вич, тридцати одного года от роду, кажется, и закончилась.

А потом снова вспыхнул свет. Тот свет. И олени пришли на ум не просто так — надо мной плясали в диком хаотичном танце раскидистые рога. Па́нты, вдруг всплыло в памяти. Потому что мохнатые, поросшие серебристой короткой шерстью… Или не поэтому?

Однако их носитель на благородного зверя совсем не походил. Ибо крепились рога ко вполне человеческой голове — темнолицей, с длинными сальными патлами и безумным взглядом.

— Эй-е! Ха-та! То́рум-А́щи, Най-А́щи, Вун-о́тыр, Лув-о́тыр!

В тесной комнатке с низким бревенчатым потолком вокруг меня прыгал узкоглазый шаман в меховой безрукавке поверх вышитой рубахи, непрестанно тряс головой и бил колотушкой в бубен. Добротный такой инструмент, явно видавший всякое: толстая пожелтевшая кожа, растрескавшаяся от времени, мелкие косточки и помятые колокольца на ободе.

Ритмичные глухие удары с перезвоном завораживали, вводя в транс, а ведь моё сердце только что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди — до того не хотелось умирать… Сейчас страха не было. И где бы я ни была, а была вполне живой.

Воздух в помещении был спёртый, душный, под потолком стелился едкий дым с горьким хвойным привкусом. Я скосила глаза влево: от стены нещадно сквозило, просветы меж брёвен были кое-как заткнуты бурым мхом, но из пары широких щелей пробивался морозный ветер со злой снежной крошкой. На выдохе шёл пар.

Мне же было жарко, и хуже того — кажется, меня лихорадило. Я сильно вспотела, голова была чугунная, но я была жива! И от осознания этого мне уже стало хорошо.

Разве что немного тесно.

Да, конечно… косуху можно было на размер больше взять, а не втискиваться в привычные прежние размеры. Таш, ну не пятнадцать же, не такая уже тонкая и звонкая, как прежде, смирись. Нет же, упаковалась в тесную кожу, да ещё застегнулась наглухо. Оттого и давит в груди.

Я машинально потянулась к молнии, и тут окатило волной паники. Куртки на мне не было. Руки нащупали лишь небрежно наброшенную меховую шкуру, под ней же не было совсем ничего.

А, нет, было. Плоская мальчишечья грудь да тёплый беззащитный живот — голые и ничем не стеснённые. При этом тесно мне в собственном теле было так, что впору наизнанку вывернуться… Стоп. А почему плоская? Это что… детское тело⁈

Обдумать это я не успела. Под боком ожесточённо и молча пинался кто-то небольшой, стараясь вытолкать меня из пропотевшего насквозь гнёздышка. Да только… никого под шкурой, кроме меня, больше не было.

Тем не менее оно отчаянно пиналось. И тут, похолодев от ужаса, я вдруг поняла, что это нечто пинается… внутри меня. Будто стремясь вытолкать из тела. Да что за чертовщина!..

— А́стал! — прикрикнул шаман, заметив моё копошение.

Толчки затихли. Но ощущение чужеродного присутствия в теле никуда не исчезло. Оно просто затаилось. Забилось куда-то в угол, напуганное не меньше моего, встревоженное — я вдруг ощутила отголоски чьих-то чужих эмоций, как свои собственные.

— Аквъёт! — шаман ударил в бубен особенно громко и склонился надо мной, оскалив редкие жёлтые зубы. — Лы́лы, у́тьщи — аквьёт!

«Аквъёт — вместе, — вдруг как-то дала понять та, что забилась в уголок, и чьи ощущения и мысли теперь в полной мере разделяла и я. — Одна душа и одна вместе тоже будут одна. Так надо. Так будет хорошо. Одна э́ква — много души. Моя одна лылы — плохо, мало жить. Твоя одна утьщи — совсем не жить».

Что ж. Я мало что поняла, но уловила главное: сейчас остро стоял вопрос жизни и смерти. И «аквьёт» — это главное условие для выживания обеих. Но…

В чужом теле, неизвестно где, да ещё и с соседкой в голове?

Да, чёрт возьми, конечно, я согласна!

Словно почуяв моё желание, пинаться «соседка» вдруг перестала. Я чувствовала её испуг, настороженность, граничащую с враждебностью, но ещё и робкую надежду. И тогда я мысленно потянулась к этому испуганному комочку и осторожно погладила ребёнка по голове.

«Аквьёт, — примирительно сказала я. И назвалась первой: — Таша».

«Тарья́», — не сразу откликнулась девочка.

Это уже позже я узнала, что по вогу́льским поверьям у женщины должно быть четыре души, а то и все шесть. А две из них — самые главные. Первая, лы́лы, после смерти явится к Нуми-Торуму и будет держать перед ним ответ за все земные дела, а после переродится в потомках. Вторая, у́тьщи, она же душа-тень, это нить, связывающая живущего с духами почивших предков, а для вогула ничего важнее этой связи нет.

То ли у несчастного ребёнка во время болезни отлетела одна из душ, то ли все они нуждались в очищении, то ли ещё по какой причине над нами сейчас камлал обезумевший шаман, призывая духов, но вот случилось так: в своём мире я закончилась, а в этом снова началась.

От измождённой и перепуганной Тарьи ко мне обрывками, толчками приходило понимание происходящего. Ну, в той мере, в какой сама Тарья владела ситуацией, а та в силу малого возраста и лихорадки, туманящей рассудок, понимала немногим больше моего.

— И́лы-и́ми, Ка́сы-о́йка, ку́тим-ку́тим-ку́тим! Пус-ва, тыг-ва, а́рсын-ва! Йис-тыг-тыг!

Непривычные на слух слова сразу отозвались блёклыми образами, так как были известны Тарье, и так я поняла, что это имена: шаман сейчас взывал к богам и духам.

А ещё я поняла, что Тарья тяжело больна. Я-мы больны. Я пока ощущала тощее мокрое тельце чужеродным, не своим, зато чётко осознала чужую слабость и усталость — даже не столько физически, сколько мысленно. А ещё там был страх и какая-то острая душевная боль — но с этим я разберусь позднее. И ведь ещё пиналась, будучи совсем обессиленной! Боец. Подружимся.

«Спи, — прошептала я, мысленно обняв девочку и баюкая её на груди. — Я рядом. Я за нами присмотрю». И та благодарно отрубилась, оставив меня наедине с незнакомым телом, завывающим шаманом и новым миром. Без её саднящей тревоги стало немного легче.

Но лишь ментально: ведь получив физическую оболочку в своё полное распоряжение, я вдруг в полной мере ощутила и все страдания этого маленького тельца. Я попыталась проанализировать его сигналы. Жар, ломота в костях, боль в груди, затруднённое дыхание. Болезненный стук в висках. Последний — от шаманского бубна или тоже угрожающий симптом? Скорее всего, грипп либо ещё что-то вирусное. Чем вообще дети обычно болеют в таком возрасте? Да если бы я знала!..

Хорошенько пропотеть под вонючей шкурой — это, конечно, хорошо, с потом выйдут токсины. Но ещё при лихорадке, чем бы она ни была вызвана, обязательно нужен свежий воздух и обильное питьё. А здесь — где бы я ни была, в темноте ничего толком и не рассмотришь — лишь смрад, тяжёлый дым от курящихся трав и невыносимый звон колокольцев на бубне.

— Пить… — с трудом вытолкнула я слова из непослушных губ. — Пожалуйста, дайте воды…

Прозвучало странно. Звонкие согласные побледнели и оглушились, как если бы я говорила с немецким акцентом. «Тайте воты» — вот и всё, что смог выговорить рот, будто не приспособленный для иных звуков.

Шаману, однако, хватило и этого. А ещё, наверное, моего осмысленного взгляда. Звон бубна резко оборвался, хотя ещё несколько секунд после этого эхом звенели мелкие монетки на браслетах.

— Ёлноер! — отшатнулась нависшая надо мной фигура. — Ань-ты, хольт… Менкв!

И тут шаман пронзительно завизжал, вызвав резкую ломоту в висках:

— Менкв! Менкв! Ка́нтын лы́лы! Менкв!

Моя девчушка не реагировала — провалилась в беспамятство, и некому было перевести слова, но тут и дураку станет ясно: кажется, мне не стоило просить воды вслух.

На призыв шамана в избу ворвались ещё люди — все в грубо раскрашенных берестяных масках, таких же, что были развешены по стенам вместе с пучками трав и связками чьих-то шкурок.

Кажется, я даже успела увидеть блеснувшее на свету лезвие ножа, когда вымотанное болезнью тельце теперь и меня отправило в забытье. Озадаченное вторжением, оно ещё держалось исключительно за счёт моей силы воли, но теперь опомнилось: раз это теперь и твоё тело, то вот тебе, новая хозяйка, получай. Раз владеешь, то и разделяй в полной мере. Сколько бы нас сейчас тут ни было внутри, а заправляла вместилищем госпожа Болезнь, и такому командиру противиться уже никак было нельзя.

Очнулась я от ощущения копошащегося котёнка под боком.

«Тарья́?» — тихо позвала я.

«Люль», — еле слышно отозвалась она, мелко дрожа.

— Вот попьём водички, съедим что-нибудь, и будет не люль, — пообещала я вслух. — А совсем даже ёмас будет.

Слова, как и прежде, прозвучали неправильно, слишком мягко. Зато были на удивление понятными. «Люль» — плохо. «Ёмас» — хорошо. Что ж тут неясного, когда слово «люль» колючее и неприятное, а успокаивающим антонимом к нему само по себе всплывает «ёмас»?

«Сяр люль. Совсем плохо. Няйт хум Тарья́ из па́уль прогонять».

— Няйт хум — это тот, с оленьими рогами? Шаман который? Значит, найдём себе другой пауль, милая, мало ль места на земле… А за что нас прогонят-то?

Да, кстати, знать бы ещё, где мы. И кто. И есть ли тут ещё паули, куда можно уйти. Тарья не ответила, но её самый большой страх уже толкнулся в сознание: выгонят. Не могут теперь не выгнать. Ибо менкв.

А менкв — это, похоже, я. Злой дух, чужой дух. Пока я беспамятствовала, очнувшаяся Тарья уже успела наслушаться. Призывал-призывал шаман духов, да, похоже, не тех призвал… Точно, не стоило воды по-русски просить.

Шаман-то мои слова понял, а вот девочке Тарье, судя по всему, знать их было неоткуда. Оттого я-мы теперь менкв.

— Верь мне, Тарья, — шепнула я. — В обиду не дам. Мы теперь вместе. Аквьёт.

В пауле — так назывались эти поселения — мы не задержались.

Над нами снова камлал шаман, теперь уже изгоняя менква, то есть злого духа, вселившегося в несчастную Тарью вместо призванного предка. То есть меня. А я всего-то попросила воды на родном языке… Но не родном для Тарьи.

Впрочем, это была не единственная причина для изгнания. Спустя сутки после моего воскрешения в чужом теле, на моей-нашей коже проявился некий знак, и этого шаман стерпеть уже не смог.

— Царёва кровь! — с отвращением сплюнул шаман, схватив меня-нас за руку. Неожиданно он сказал это на моём родном языке и довольно чисто. А потом добавил: — Руска!

Я скосила глаза: ниже ладони трепетно билась голубая жилка, но теперь она ещё светилась изнутри, опоясывая прерывистым контуром запястье. От такого «браслета» разливалось тепло и спокойствие.

Ни я, ни Тарья, подточенные болезнью — а новое тело теперь стало влиять и на моё сознание, и я в полной мере разделяла с девочкой эту слабость — не могли возразить шаману.

Тарья не знала, что это. Я тем более. В привычной мне реальности под кожей ничего светиться не должно. Разве что Тарье когда-то вживили светящийся чип, а теперь активировали его, но это кажется ещё более безумным, чем то, что я оказалась здесь.

Да и что бы я могла сказать этому шаману, когда находилась неведомо где и у кого? Русская, да. Но, боюсь, ответь я ему так, ритуальные ножи у очага напились бы крови «менква».

От Тарьи помощи не было. Она знала одно: это пауль, где она родилась. В народе, который именует себя ма́ньси ма́хум. А существует ли мир вне пауля — ей неведомо. И почему рука светится, и почему мы теперь «менкв» и «руска», она тоже не знает.

Нам значительно полегчало со вчерашнего дня. Всё это время нас поили жирным и едва тёплым пойлом. Я опознала в пойле остывшую уху, в которой плавало что-то такое же жирное, но ещё и склизкое. Меня от одного запаха выворачивало, Тарья же жадно поглощала вонючую жижу.

«А́тын, — радовалась девочка. — Вкусно».

Ешь, милая. А я пока в сторонке постою.

Едва сошёл жар, нас-меня погрузили на нарты — тут уж и подсказок Тарьи не понадобилось, я сама их опознала. Я впервые оказалась снаружи того бревенчатого дома, и теперь жадно вертела головой по сторонам. Тайга, к шаманке не ходи. Снег, высоченные кедры, уходящие кронами в небо.

Пауль оказался крошечным поселением на десяток домов — были среди них и приземистые срубы навроде шаманского, были и чумы. Поодаль — пара крошечных избушек на «курьих ножках». «Су́мьях, — подсказала Тарья. — Чтобы зверь не поел». Лабаз, поняла я. Припасы хранят.

Мы были ещё слишком слабы, да нас, похоже, спрашивать никто и не собирался: хотим мы куда-то ехать или нет. Я бы высказалась, но была ли Тарья достаточно взрослой, чтобы её голос имел вес? Я ведь даже не знаю, что тут да как. Спрашивать саму Тарью, сколько ей лет, было бессмысленно — она просто не понимала, что такое счёт и зачем помнить прошедшие зимы. А рассмотреть себя воочию и понять хотя бы примерный возраст я теперь смогу лишь в водной глади, ведь, судя по всему, привычной мне цивилизации здесь нет, а о зеркалах и думать забудь.

Тарья очень сильно волновалась. Нас всё-таки изгоняют из пауля, это я уже и сама поняла. И, судя по обречённой покорности Тарьи, трепыхаться смысла нет. И дело скорее обстоит так: спасибо, что просто изгнали. А не порубили на части.

А ведь могли. Теперь и я это поняла с ужасающей неотвратимостью.

Но ведь не просто выкинули на мороз, а одели в вышитые тряпки, замотали в оленьи шкуры и куда-то везут. Значит, ещё есть шанс.

Везли долго, около трёх суток, если я правильно смогла сориентироваться. Судя по короткому световому дню, мы были где-то на севере. Большего, чем просто мутное небо, увидеть я не могла, завёрнутая в шкуру и уложенная на спину. У Тарьи сил не было давно, а я, вселившись в новое тело и приняв его правила, тоже их стремительно теряла.

Оно было серьёзно подточено болезнью, хоть опасный пик уже прошёл. Тарья впала в глубокий сон, лишь изредка выныривая из него. В эти редкие моменты бодрствования я успокаивала её, как могла, а та делилась своими нехитрыми знаниями.

Наверное, я бы сама сошла с ума, часами наблюдая лишь заснеженные сосны и свинцовое небо. Была дурная мысль соскользнуть с деревянных полозьев, убежать… Только здравый смысл тут же щёлкал плетью: некуда, Таш. Посреди зимы, на трескучем морозе, где-то в недрах Сибири, больная, да ещё не от мира сего… Ну вот куда ты собралась?

— Ай-е! Ёхтысыт!

Куда-то приехали, поняла я.

— Ей! — крикнул наш возница, остановившись перед большими деревянными воротами, окованными железными полосами. — Кто там есть! Твой большой барин так говори: пусть барин дочь обратно бери, у маньси царёва кровь нельзя больше жить.

А дальше меня просто спихнули на снег у ворот. Так я и оказалась у князей Барятинских.

Ведь их случайным отпрыском, проклятой «царёвой кровью», которая проявилась с моим появлением и лишила Тарью привычной жизни, в этом мире я и была.