…Ай-е, больно-то как. И дышать не можно совсем, воздух бо́льный. Ты спи, Таша-йи́гирись, я за тебя пока поживу. А как придёт Куль-О́тыр, я тебя разбужу и на его чёрную лодку посажу. А как стану совсем твёрдой*, тогда и сама в мортым-ма пойду. Ай-е, хайтнут этот опять пришёл… Уйди, уйди! Щох, больно! Гадкий пыгрись! Зачем едкую воду снова льёшь! Вот я тебя!..
— … Не трать раствор. До утра не доживёт.
…Ушёл. Другой раз опять пришёл. Сам ходит, леккар Запольский ходит, а Миле не даёт прийти. Злой, злой! Вот волк и есть, чтоб его тень сама от него ушла! И огнём всё жжёт, менкв его задери!
— Хватит! Не поможет.
…Ай-е, предки в сон пришли, зовут, значит, мы совсем плохая. В Ёлы торум лучше бы осталась, зачем я тут опять? Сестрёнка-йигирись, хватит, пойдём… Тут не надо больше жить, зачем не отпускаешь? Хынь!.. Мила-юртаги́м, ты⁈ Ай, уходи, не надо тут быть! Таша, Таша-йигирись! Сделай, чтоб она тут не была! Тарья не взаправду её тут хочет! Ёлноер, опять в тёмный дом** падаю…
Последние двое суток (больше? меньше?) моё сознание путалось, я не понимала, где мои мысли, а где Тарьи, и кто из нас сейчас в сознании, а кто в тёмном доме. Это Тарья пыталась укусить Сашу или я сама? И что он вообще тут делал? Позлорадствовать приходил? Помочь? Я постоянно проваливалась в мутную трясину, где отступала боль, но набрасывалась паника. И я барахталась в ней по самую маковку; и дышать там было нечем, и выбраться уже нельзя. Таёжные болота, они такие: увязнешь — и уже не отпустят…
Но я почему-то не умерла.
Проснувшись, я некоторое время ворочалась в постели. Пока не сообразила: у меня есть силы ворочаться. Шевелиться. Дышать. Жить.
Руки-ноги гнулись. Дышалось полной грудью, а кожа была чистой, ни следа от вчерашних язв. Вот только…
…Я прикрыла глаза и потёрла веки, недоумевая, почему резко сузился обзор. Пальцы левой руки вдруг провалились в пустоту. Справа под натянутым веком привычно ощущалось выпуклое глазное яблоко, слева же… Слева не было ничего.
Пустая глазница. Провал, окаймлённый двумя беспомощными дряблыми складками.
«А заплатишь тем, чем сейчас на меня зыркаешь безо всякого почтения»…
Я оцепенела, чувствуя, как нарастает паника. Вчера слова старухи не показались мне чем-то значимым, да и сама она мыслилась сном больного разума… Всё же не сон. Вытащила с того света, как и обещала… И взяла свою жестокую плату.
Замерев и отчаянно оттягивая момент осознания потери, я вдруг ощутила кое-что ещё. По моим венам струилось что-то тягучее, спелёнатое. Приятное. Хотелось с хрустом потянуться и выпустить это наружу. А ещё рука светилась непривычно ярко. Я поднесла к лицу запястье, стараясь не думать о том, что видимый мир заметно растерял в объёме, и с удивлением уставилась на свой родовой браслет.
Яркий даже в солнечном свете. И полосок теперь было три.
Осмыслить всё это я не успела: дверь выбило стеной огня, и звенящий от ярости голос Саши резанул по ушам:
— Что ты сделала с Милкой, тварь⁈. Она не должна была заболеть! Не могла!..
Александр Ланской ворвался в комнату, и перед моим лицом застыл пышущий жаром сгусток огня. Мила? Но при чём здесь она?..
— А дальше, дорогуша, внученька моя Дарья Романовна, разбирайся сама, — прозвучал над ухом ехидный голос прабабки.
— Постойте! — резко выдохнула я, вжавшись головой в подушку.
Шар потрескивал и плевался язычками пламени, пара искорок ужалила меня в нос, но он висел неподвижно — Александр действительно ждал ответа, значит, и у меня есть пара лишних мгновений.
— Да-а-а?.. — издевательски медленно протянула старуха. — О чём-то хочешь спросить, внученька? Или, может, попросить?
— Что… что я могу сделать? Чем вы меня одарили? Как это использовать сейчас⁈. — судорожно сыпала я вопросами.
— Всё-таки спрашиваешь, а не просишь, — довольно хмыкнула она. — Хорошо. Может, и не ошиблась я. Что делать, говоришь?.. А забери.
— Что сделать?.. — не поняла я.
— Забери! — зашипела она, подлетев сбоку. — Вон у щенка Ланского сколько всего… И гнев, и злоба, и ненависть — да яркие-то какие! В них сейчас вся его сила. Их и забери!
— Да как такое можно… О чём вы вообще!
— Меня слушай! — рявкнула она. — Ты только посмотри, как полыхают, ажно переливаются… Да не так смотри, балбеска, как сейчас смотришь! Что ты там одной зенкой своей бесполезной разглядишь! Другим глазом смотри, левым. Через меня. А правый свой закрой. Вона, аж волнами расходятся… А теперь руку к ним протяни, ухвати покрепче — и забирай. Вот так и скажи: моё!
Да чёрт подери, что за бред! Но будто у меня оставалось время раздумывать…
— Барятинская!.. — вновь взревел в нетерпении Александр.
И я решилась. Это было самое сложное: стиснуть зубы и найти в себе смелость закрыть единственный глаз, когда над моим лицом завис огненный шар, а за ним угадывался силуэт Ланского, готового разорвать меня голыми руками.
И что значит «другим глазом смотри»? Нет его у меня больше! Или… Крепко зажмурившись, я сосредоточилась на левой глазнице, насильно вызывая в голове мельтешащие картинки, воображая, будто вижу их отсутствующим глазом — точнее, изо всех сил желая увидеть им вновь. И…
Получилось. Я чётко увидела ту же самую комнату, тот же страшный огненный шар, кипящего Александра, но немного с другого ракурса. И… себя.
— Второй не открывай! — шикнула старуха. — Потом научу зараз всё видеть.
И, да, я едва не поддалась искушению распахнуть собственный глаз, так что совет пришёлся кстати. Это было так странно: смотреть на себя со стороны. Глазом призрака, но при этом своим собственным. Но ещё страннее было другое.
От сгустка огня к Саше тянулась пламенная пуповина, невидимая мне прежде. А от него самого густыми волнами расходились: ослепительно белая искрящаяся ярость, удушливый густо-фиолетовый гнев, ажурное чёрное кружево ненависти… Там было ещё много всего. Страх, ревность, боль, отчаяние, сомнения… Но эти три эмоции были сильнее прочих и ощутимы едва ли не физически. И я сделала это.
Протянула руку, сминая все три волны как ткани многослойного платья, ухватила их в кулак покрепче и дёрнула.
— Моё!
Александр вздрогнул и непонимающе мотнул головой, отступив на полшага. Огненный сгусток развеялся сам собой, открывая обоим вид друг на друга. Он растерянно моргнул, словно не понимая, зачем пришёл. Недоумённо посмотрел на меня, и я в тот же момент открыла глаза.
— Барятинская?.. Ещё не сдохла?
Кажется, он спросил это больше по привычке, не испытывая ровным счётом ничего. Просто чтобы сказать что-то. И даже для этой грубости у него не было причин, а обратился он так, потому что должен был нагрубить. Так он убедил себя ещё очень давно.
Зато стоило мне самой посмотреть на него оставшимся глазом, как я чуть не захлебнулась от враз переполнивших меня чувств.
Меня затрясло как при сильном ознобе. Кисти сами собой сжались в кулаки, обломанные острые ногти впились в загрубевшую кожу, но я не почувствовала боли. В груди клокотало, давило разрывающее меня чувство, в висках тревожно бил набат колокол, перед взором потемнело от удушающей злобы…
И причина её находилась здесь же, в пяти шагах от меня. Я вскочила с кровати.
— Ты… — прошипела я, чувствуя, что утрачиваю контроль.
— Вот так, девочка, — довольно прошептали мне на ухо. — Давай, не держи в себе…
— Ты!.. Ублюдок! Панкын куль! Грязный больной сучонок! Да как ты посмел меня тронуть! Дебил малолетний! Что, совсем страх потерял? Тень свою не боишься трогать? Туй ис паты! Да, правильно, пусть тень твоя пропадёт! Ненавижу тебя, мразь!.. Чтоб у тебя улум-ис в тёмном доме заплутала и не вернулась! Мув тал тал, половина разрубленной собаки! Гори в своём же пламени, сукин ты сын!..
— Барятинская, ты чего?.. — отшатнулся ненавистный Ланской.
Трус, трус! Я так и знала! Самовлюблённый урод! Червяк! Мразь!
— Барятинская, ты рехнулась⁈ Мозги чумой допекло?
— В твоей проспиртованной башке их и вовсе не водилось! У-у-убью нахрен, водяная крыса! Чтоб от тебя пупыг отвернулся!
Я даже не понимала, кто кричит: я или Тарья, или мы с ней одновременно, перебивая друг друга — накрыло нас обеих с одинаковой силой. Задыхаясь от ненависти, я-мы ринулись с кулаками на Ланского…
— А убивать-то чем будешь? — насмешливо поинтересовалась прабабка, кружа вокруг меня, как рефери на ринге. — Ладно, вот тебе ещё урок… На стену смотри! Чуешь камень? Наша стихия; всем нам, Барятинским, родненькая… Да амулет сними, чего дрянь на себе таскаешь! Камень по недрам своим скучает, а ты через себя с матушкой-землёй его свяжи да зови потихонечку… Да не всю стену, балда, силёнок тебе пока не хватит! А один выбери…
Та ещё не закончила объяснять, а Тарья уже рванула цепочку, и небывалое чувство единения с землёй наполнило нас куда сильнее ярости. Я бросила взгляд на стену за спиной Ланского, вычленила один камень и тот послушно зашевелился, задёргался, высвобождаясь из уютного цементного ложа…
— Твою мать, Барятинская, а глаз твой где⁈ — завопил мерзкий гад, отступая. — Не смотри на меня, бешеная!..
Сам не смотри. И вывороченный из стены камень припечатал белобрысого урода по затылку. Ланской закатил глаза, покачнулся и съехал по стене на пол.
— А далеко пойдёшь, внученька! — захохотала старуха.
Покачнулась и я. И тоже чуть не рухнула, когда враз схлынули все наносные чувства. Господи… да как это вообще… Я? Да меня же чуть не порвало… Я что, действительно говорила всё это? И даже хотела его убить⁈
Нет, сообразила я тут же. Не я хотела. Он. Меня. Потому что…
Мила! Господи, что-то стряслось с Милой! Если Саша и способен на убийство, то только из-за семьи… Но не могла же она действительно… И эта чёртова бабка, кажется, ещё что-то говорила ночью про не-болезнь…
На крики тут же примчался Запольский, но я, оттолкнув его, в ужасе бросилась из карантинного крыла к лестнице, ведущей на третий этаж, к детским спальням. Заливаясь безумным смехом, впереди меня летел не видимый никому другому призрак Аграфены Ларионовны.
* Стать твёрдым (манс. — сорумн патыс) — умереть.
** Тёмный дом (манс. — турман кол) — пограничное состояние разума, сон, забытьё.