Я неслась по широким ступеням. Один пролёт, второй… запнулась о ковровую дорожку, собравшуюся гармошкой в коридоре, едва не потеряла равновесие…
Да что происходит, чёрт побери?.. Я вот так запросто забрала Сашину злобу, сорвала её с него, как какое-то покрывало? А она прилипла ко мне, будто была моей собственной… И прямо вспышкой — до помутнения рассудка, до безумия! Боже, я ведь действительно в какой-то момент хотела его убить… Размозжить голову, схватить камень и бить, бить его до одури, пока ненавистное лицо не превратится в кровавую кашу!
Но это точно не моё, я никогда не желала ему смерти, да и ненависти к нему не испытывала… Раздражение — да, часто было. Досада, даже жалость порой. Что же это за дар такой, если я из жертвы едва не стала убийцей, ослеплённая чужой яростью? Так значит, мало что-то забрать — мне же ещё и расплачиваться за это?..
Спальня Саши, Стася… Вот она, Милорады! Я дёрнула ручку и плечом навалилась на тугую дверь. Не поддалась. Барьер! Магия, разумеется… Только для своих. Понимая бессмысленность действия, я всё равно отчаянно дёргала ручку, будто очередная попытка могла дать новый результат…
— Ну, и чего ломишься? — прикрикнула Аграфена Ларионовна. — Мёдом тебе там намазано? Нечего там смотреть! Подумай лучше головёшкой, как бы самой в живых остаться, а за других нечего переживать. Ишь, нашла себе мышка подружку в логове змеюшки!
— Помолчите, — попросила я. — Лучше скажите, как дверь магией открыть?
— Ну и наглая же ты у меня девка! — восхитилась прабабка, снова злобно расхохотавшись. — А в ножки сначала поклониться не желаешь да попросить бабушку, как следует?
— Земля ведь тоже огонь гасит? — не слушая, лихорадочно соображала я. — Я читала, они равносильные, но подход знать надо…
— Читала она! — фыркнул призрак. — Грамотная, ты ж погляди… Эй, чего творишь? Я тебе подзорная труба, что ли⁈
Но я уже зажмурилась, перестраиваясь на зрение старухи — во второй раз это получилось быстро и естественно, и увидела магическое плетение на замке. Так вот как заклинания выглядят…
— Что, может, и словечко нужное знаешь, чтоб затворяющее заклятье снять? — съязвила бабка.
Словечек я не знала, а вот дотянуться до земли, мысленно зачерпнуть у неё силы и обрушить её, сырую, чистую, на тонкую огненную вязь смогла. Черпалось легко, и связь со стихией была куда крепче, чем раньше. Некогда мне в тонком механизме разбираться, когда можно ломом вскрыть. Плетение задрожало, не выдержало грубого напора, вспыхнуло и тут же погасло. Аграфена Ларионовна только хмыкнула.
«Мила-юртагим!» — всхлипнула Тарья и бросилась к детской кровати, таща меня за собой.
И мы обе резко замерли на месте, поражённые увиденным. Узнать Милораду я смогла лишь по тонким белым кудряшкам, сейчас слипшимся в путаную кудель. Лоб, щёки, тонкие ручки поверх одеяла покрывали знакомые до боли мокрые марлевые накладки с характерным щелочным запахом лечебного раствора. А на бугристых белых поверхностях неумолимо проступал жёлтый гной и сукровица.
У меня кольнуло под грудью, Тарья и вовсе застыла в ужасе. Ещё над Милой дрожало лёгкое марево в прохладном воздухе. Я вновь «переключилась» на магическое зрение старухи, и картинка скакнула, резко отдалившись и сменив ракурс — это Аграфена Ларионовна, недовольно сложив руки на груди, отлетела к окну. Так и есть: сверху Запольский ещё наложил огненную вуаль, выжигавшую промежутскую заразу, если человек был способен это вытерпеть.
Девочка спала. На удивление спокойно и дышала ровно, и даже чуть посапывала крохотным носом. Сначала мне показалось, что бледненькая обычно Мила раскраснелась от жара, но я пригляделась внимательнее к чистым участкам кожи, кое-что сразу меня насторожило.
Нет, не раскраснелась… Стала другой. Слегка смуглой, словно успела где-то подзагореть…
«А кожа-то у девчушки как хороша… Чисто фарфор».
Меня мороз продрал.
Нет. Не может быть.
Я медленно, через силу заставила себя повернуться и подойти к напольному зеркалу у шкафа.
— А я говорила: тебе пойдёт. Ну, не красавица разве? — хохотнула старуха, тоже отразившись позади. — Хоть и кривая на один глаз, а беленькая, ровно снегурка! Да такой невесте не всякий царевич ещё сгодится! Потом спасибо скажешь, когда женихами перебирать начнёшь!
На этот раз удушливый гнев совершенно точно был моим собственным.
— «Спасибо»?..
Всё ещё не веря в происходящее и с трудом оторвавшись от созерцания своей новой — белоснежной и полупрозрачной — тонкой кожи, я повернулась к глумящемуся призраку.
— Вы… вы что натворили⁈ Как вы могли? Прекратите всё это, немедленно верните, как было!
— Натворила?.. — Приблизилась и она, угрожающе нависнув сверху. — Ты, деточка, за словами-то последи! Не в курятнике, там над несушками командовать будешь. А мне перечить не смей! Да и поздновато ты спохватилась, дорогуша.
— Ещё не поздно… прошу вас… пожалуйста! Верните ей всё обратно! Вы же можете?
— Могу. — Старуха выпрямилась во весь свой немалый рост да ещё парила в полуметре от пола, так что я задрала голову. — Да только не хочу и не стану. Вот ещё — на чьи-то прихоти дар тратить.
Дар, точно… Она же и меня им наделила!
Отмахнувшись от призрака, будто могла его отогнать, я прямо сквозь неё снова бросилась к Миле и схватила её безвольную ладошку. Как там… Посмотреть иным, магическим зрением… Вот же мерзкая старуха! Теперь она и сама зажмурилась! Ничего… Я смогу, я почувствую… Вот так: кожа к коже. Нужно лишь сильно-сильно пожелать и — забрать…
— Моё!
Сверху взвыла в приступе пронзительного хохота прабабка Барятинская. Я посмотрела на сплетённые руки: ничего не изменилось.
— Ну и идиотка… Что, думаешь, так оно всё и работает? И что так я тебе весь дар без остатка и отдала?
— Верните мне моё, Аграфена Ларионовна, — сквозь зубы процедила я. — А Миле — то, что её от рождения. Я вас о таком не просила!
— Что, и чумку тебе вернуть? Обратно на тот свет захотела?
— Да хоть бы и так! Всё лучше, чем чужую невинную жизнь на свою менять!
— А не верну, сказала же! Вот же ты тварь неблагодарная: себя, значит, не жалко, а за чужое отродье заступаешься?
— Девочка-то ни в чём не виновата! Она же просто ребёнок!..
— Она Ланская, — прошипела старуха. — И вырастет Ланской. Все они поначалу ангелочки. Что, думаешь, у меня подружек не было? Были, дорогуша, были. Тоже вот в куклы играли да девичьими тайнами делились… Якушкина Лёлечка да Катюша Одоевская. Так одна потом жениха увела, а вторая отравить пыталась. Ну да её саму потом этим чайком с кровью вперемешку и рвало до самой кончины… Хороший тогда чаёк Катюша заварила, недолго мучилась…
— Верните!
— Поздно, кому сказала! Что, думала цены у дара не будет? Ты хотела жить? Просила тебе помочь? Значит, заранее со всем согласная была, нечего тут из себя жертву строить! Что, не твои слова были? Приняла и помощь, и дар, выжила, а бабка у тебя теперь виноватая?
— Дар ваш треклятый не просила! Заберите обратно! Он мне не нужен!
Аграфена Ларионовна внезапно почернела, пошла рябью и чуть не вдвое выросла, приблизив перекошенное от ярости морщинистое лицо вплотную к моему.
— Фамильный дар, значит, тебе негож? — оскалив зубы, яростно зашипела она, хлестнув меня призрачной ладонью по лицу — будто морозцем обдало. — Разбрасываться такой ценностью удумала? Он тебе что, цацка какая? Надоел, да и выбросила⁈ Не-е-еет уж, внученька… Дала — бери и роптать не смей! Ишь, неженка сыскалась — чужое дитя ей жалко! Свой род на последнем издыхании, а она над чужим плачет! Ты у меня в ногах ревмя реветь должна — чтоб бабка смилостивилась да научила, как дальше жить! Твоё счастье, что плетьми поучить не могу, а то разом бы рот твой поганый захлопнула!
— Ащ-ще, кантын анеква! Дурной дух, скверный дух, Куль-Отыром порченый! Делай, как говорю! — топнула ногой взбешённая Тарья, оттеснив меня. — Делай назад, чтобы Мила здоровая была!
— А ты ещё кто такая? — изумилась старуха, слегка опешив.
— Чтоб тебе в терынхомлах переродиться! Злая анеква, не хочу тебя!
Тарья ещё совершенно по-детски попыталась ударить бабку — безрезультатно, конечно. Кулак прошёл сквозь призрак, нисколько его не потревожив.
— А-аа… — протянула Аграфена. — Кажется, поняла. Так ты-то вогулка и есть… А ты, вторая, тогда откуда взялась? Пришлая, получается? Двоедушицы? Вот и славно. Так ещё лучше. Одна умная, вторая бесстрашная. Ты-то, языкастая, сдаётся мне, постарше будешь? Тогда вогулку свою утихомирь да сюда слушай. Выживет твоя Ланская, этих паразитов так запросто не перебить, сильна порода… Уходить вам надо. Не для того я внучку с того света вытаскивала, чтобы её какой-то щенок тут же порешил. Ой, злой щеночек, зубастенький… А ведь сюда уже бежит.
Это я и сама уже сообразила. Что вариантов нет. И времени. Потому что на этот раз Саша меня грохнет. Взаправду. Уже без шуток.
— Даша? — раздался тихий неуверенный голосок. — С кем ты говоришь?
Я снова метнулась к ребёнку — проснулась.
— Мила! Милочка, — горячо зашептала я, сжав её ладошку. — Прости! Прости! Я всё исправлю! Я обязательно вернусь, я…
— Уходи! — рявкнула прабабка.
— Даша, ты уже поправилась? Какая ты снова красивая… А что с твоим глазом? И… со мной? Со мной что-то случилось? Я заболела?
— Ты поправишься, милая, — сбивчиво шептала я, обливаясь слезами. Господи, она ещё и доверчиво тянулась ко мне… после всего этого! — Это всё моя вина, прости! Я всё тебе отдам, всё исправлю, моя хорошая, только потерпи…
— Пошла! — крикнула в самое ухо Аграфена.
Да. Бежать. Немедленно!
И… я не смогла сдвинуться с места. Тарья мёртвой хваткой вцепилась в ножку кровати.
— Тарья́! — прикрикнула я на «соседку».
— Не пойду! — завизжала она моим же ртом. — Тарья́ тут останется, с юртагим! Тарья не пойдёт! Анеква злая, анеква — менкв, она к Куль-Отыру Тарью утащит!
Несколько секунд мы безмолвно боролись за тело. Со стороны, наверное, это выглядело как припадок: меня бросало то в одну сторону, то в другую, одной рукой я хваталась за кровать, другой — пыталась отцепить первую…
Я победила. Опыта контроля над телом было больше. Тарья внутри билась и кричала, но я стиснула зубы и бросилась из комнаты.
И едва не сбила с ног Стася, стоявшего чуть в стороне от прохода.
Мальчика била крупная дрожь, в глазах плескался ужас, а на руках… Чёрт. Стась… Тебе же ещё рано! Не было же никаких признаков! Руки Стася были объяты пламенем, но сам он этого будто не замечал. Спонтанная инициация.
И вызвал её не пубертат, а сильный стресс. Это плохо для магов, я помню, я читала… И причиной этого снова стала я. Он всё слышал? Наверняка ещё и видел мои метания и разговоры с собой же на разные голоса.
— Даша… — безжизненным голосом спросил он. — Это правда? Это ты с Милой сделала? Ты просила у неё прощения, Даша.
— Стась… — только и смогла выдохнуть я, не зная, что ответить.
Но в нашу сторону уже нёсся обратно Запольский, на ходу оплетая Стася каким-то заклинанием.
— Убирайся! — рявкнул он мне. — Не знаю, как ты выжила и что сделала с Милкой, но проваливай, Барятинская! Тебе свезло, что я клятву давал, и смертоубийства тут не допущу, не возьму на себя такой грех! Сашку пока магией связал, но надолго не хватит, барич уже посильнее меня будет… Пошла вон, кому сказал!
А меня и уговаривать не пришлось. К главной лестнице?..
— Оденься, — осадила меня Аграфена.
Чёрт! Да. Босиком, в измятой и побуревшей от крови и гноя ночной сорочке — далеко же я уйду…
Я метнулась в другую сторону, моя комната была самой дальней по коридору. А за ней ещё есть другая лестница, тёмная и узкая, для слуг. У себя я схватила в охапку пальто, ботинки, ещё какую-то одежду из шкафа — уже не разбирая, оденусь потом.
Спохватилась: письмо в столе. Пригодится ли теперь, когда Ланские землю перевернут, чтобы меня найти? Пусть будет. Что ещё?.. Деньги? Так из комнаты Зузанны я их так и не забрала. К чёрту!
Скатившись кубарем по крутым ступенькам, я оказалась в кухне, перепугав Настасью Фёдоровну своим появлением. Схватила со стола краюху чёрного хлеба и нож, выбежала на задний двор и припустила по чавкающей слякоти что было сил.