Я никогда не бывала в покоях графини в поместье, но могла представить, как здесь было раньше. По вечерам в дополнение к приглушённому электрическому свету здесь бы обязательно уютно трещал камин, Ланские любят открытый огонь. Или вместо настенных бра горело бы множество свечей, вон сколько канделябров и на каминной полке, и на столиках. Но свечи у нас закончились позавчера, о чём напомнили оплывшие огрызки в серебряных рюмочках. Судя по нагару, их не чистили с прошлого года.

Пани Ирэна зажгла несколько магических шаров, и те повисли в воздухе, подсвечивая без прикрас новую реальность некогда придирчивой и скрупулёзной хозяйки. На журнальном столике высилась кривая стопка тарелок с засохшими остатками еды и глянцево блестело пятно от пролитого кофе. Часть мебели по-прежнему была накрыта чехлами от пыли. Пыль я углядела и на подлокотниках кресел, и на поверхности зеркал. В дальней нише угадывалась не заправленная кровать, на ней буграми высилась скомканная одежда. На туалетном столике — опрокинутые флаконы с духами.

Пани Ирэна прошла вглубь и застыла на месте, сгорбившись и опустив плечи. Будто сама не знала, зачем меня позвала. Повисла неловкость, но я не смела заговорить первой. Да и что мне сказать? Начать оправдываться? Да будто я в чём-то виновата; нет же. Наговаривать на любимого сына? Так матери слепы.

А Александр был её любимчиком, её первенцем. Я не сразу заметила разницу в её отношении к детям, прежде она была одинаково строга со всеми, и только эпидемия и потеря супруга обнажили её чувства. На Александра она перенесла образ Бронислава и теперь покорно принимала все его решения, что бы он ни вытворял.

К Милочке и Стасю же она стала совершенно безразлична, а те, чувствуя свою ненужность матери, которую прежде суррогатом компенсировало внимание нянек и учителей, теперь отчаянно искали душевного тепла у меня. Их не пугала ни моя осторожность, ни намеренное дистанцирование: чуяли, что в беде не пройду мимо.

Возможно, её саму это мучило. По крайней мере, с начала эпидемии она ни разу не выказала недовольства, что я читаю Миле или припрягаю Стася к несложным домашним делам.

Пани Ирэна так же стояла, погрузившись в свои мысли. Я, не зная, чего ждать, подошла к столу и начала собирать посуду на поднос.

— Оставь, — очнулась она. — Всё это так невыносимо глупо. И бессмысленно.

Я бы возразила, но у каждой из нас сейчас был свой смысл существования. Мой заключался в том, чтобы делать хоть что-то. Пусть уже и никому не нужное.

Я выпрямилась, опустив руки. Один из магических шаров мягко подлетел ко мне, подсветив лицо и шею, и в отражении зеркала в дверце шифоньера я тоже увидела красные пятна от пальцев.

— Сколько тебе уже? — внезапно спросила пани, никак не отреагировав на следы удушения.

— Четырнадцать, Ирэна Станиславовна.

Точной даты Тарьиного появления на свет никто не знал, но несложно было посчитать от даты того похода Романа Барятинского на князца Ахтамака, так что в бумагах рождение записали пятнадцатым апреля.

— Четырнадцать… — рассеянно кивнула она, смотря сквозь меня. — Но ведь случится когда-нибудь и восемнадцать?

— Бог даст — непременно случится, Ирэна Станиславовна, — подтвердила я.

Та снова покивала. А после достала из кармана платья запечатанный конверт и долго вертела его в руках. А потом, видимо, не сумев подобрать слов, просто вручила его мне. С одной стороны на нём была сургучная печать с гербом Ланских, на обороте — незнакомый адрес. Сибирск? Это Новосибирск? Или что-то другое? Кажется, в моём мире такого города не было.

— Зузанна за тебя просила, — неловко и чуть нервно сказала пани Ирэна. — Вот… если некуда будет… это подруга моя, княгиня Голохвостова, к ней и письмо. Вернее, Ангелина Платоновна мне когда-то наставницей была. Ей сейчас уж поди за семьдесят… но для некроманта это ещё не возраст, а она из выдающихся, сейчас таких нет… Не оставит, если что.

Пани Ирэна замолчала и поджала губы, будто решила, что и так сказала лишнее.

— Спасибо, Ирэна Станиславовна, — тихо ответила я.

Та отстранённо кивнула, повернулась и опустилась на стул ко мне спиной, неотрывно глядя на совместный с мужем огромный портрет на стене. Пани Ирэна и сейчас была эффектной женщиной, но в молодости была настоящей красавицей — смеющаяся, открытая. На портрете она игриво склонила белокурую головку на плечо графа.

Вроде бы неловкий разговор был окончен, но будто что-то недосказанное витало в воздухе. Передо мной светлела неподвижная голова с неумелой, кособокой причёской. Я подняла с пола забытую щётку, отряхнула упругие щетинки и подошла к пани сзади. Вытащила на ощупь шпильки из растрепавшихся волос. Распустила спутанные длинные пряди и осторожно, мягко придерживая, расчёсывала их минут десять.

— Саша хороший мальчик, — первой нарушила молчание графиня. — Ему тоже тяжело.

— Я знаю, — тихо ответила я.

— Но он тебя не пожалеет, если ты выживешь, а его близкие — нет. Мы не жалеем чужих. Так что… думай. Ступай. Поздно.

Той ночью я долго не могла уснуть. Ёрзала в постели, то впадая в мутную вязкую дремоту с кошмарами, где Ланские наваливались на меня всем скопом и душили, то выныривая из неё и судорожно хватая воздух. Несмотря на холод, было ужасно душно, да ещё волосы пропитались коньячными парами — так яростно прижимались к ним пьяные губы. Завтра надо промыть.

Я еле заснула под утро, но на рассвете меня разбудила Тарья. Она долго и беспокойно принюхивалась к воздуху, затем подскочила и потянула меня к окну. Я не сразу сообразила, что не так. А она уже ободрала заклеенную узкими полосками ткани фрамугу, выковыряла из щелей газетные жгуты, ломая ногти, распахнула внутреннюю створку и принялась за внешнюю. Тугие двойные рамы из рассохшегося за зиму дерева — это не привычный мне пластиковый стеклопакет.

Что-то действительно изменилось. Снаружи пахло по-другому. И, кажется, потеплело, хотя после согретой постели от свежего воздуха меня сразу начало знобить. Но когда нос защекотал робкий луч солнца, и я рефлекторно чихнула, то поняла: это действительно был рассвет. И на небе не сплошная серая хмарь, за которой не угадаешь, утро сейчас, день или вечер, а в ней розовеют и голубеют проплешины.

Внизу слышался какой-то шум и беготня, а вскоре захлопали двери и на этаже. Я тоже быстро оделась и вышла, столкнувшись нос к носу с помятым Сашей. Тот мазнул по мне мутным взглядом, но ничего не сказал, только резко отпрянул, гадливо скривившись, будто таракана увидел. Хотел скоро сбежать по лестнице, но на полпути со стоном схватился за голову.

Я немного подождала и спустилась следом. Судя по распахнутым дверям детских, Мила и Стась были уже внизу.

— … а на тюменском узле ныне ни одной телефонистки, так я сразу сюда, уж простите, Ирэна Станиславовна, что заранее предупредить не смог… На Ялуторовск-то кабель ещё в январе повредило. Техники говорят: всё погода эта дрянная. То оттает, то снова подморозит, да ещё несколько месяцев подряд. От таких перепадов и асфальт, и камень трескается, что там кабель… Разорвало где-нибудь под землёй и ищи-свищи до лета. Ух, его сиятельство ругался, что не по воздуху провода пустили… А за штуку эту магическую — ну, барьер — никак. Ни пёхом, ни машинным ходом, ни даже магией весточку не передать. А чтоб порталом… ну, это я вам сказал уже… Выгорел Бронислав Казимирович. А других магов и не осталось. Я-то первым переболел, тогда эта дрянь ещё не всех косила, а после ко мне она уж почему-то не цеплялась. А как на спад пошло — у нас из тех, кто жив остался, уже две недели как новых больных не было — так его сиятельство цепь артефактную велел разорвать да меня первым на разведку и послал. Бензину только на полпути хватило, а дальше я на своих двоих…

В гостиной сидел офицер в замызганном мундире, а вокруг него хлопотала сама пани Ирэна, подавая то воду, то чай, то плед. Саша застыл в дверях, боясь пропустить хоть слово, и графиня, наконец заметив старшего сына, подняла на него полные слёз и надежды глаза:

— Жив! Жив, Саша… — прошептала она.

…Осознав, какую катастрофу несёт с собой на этот раз Промежуть, граф Ланской сам изолировал Ялуторовск от внешнего мира, ещё не зная, что зараза уже расползлась по округе и что губернию и так отгородили магическим барьером по указу государя.

Заболев одним из первых, граф ещё усугубил своё состояние, выложившись полностью на запитке барьерных артефактов, после чего пролежал в беспамятстве две недели. Его организм сумел побороть болезнь, но не обошлось без последствий. Магия в нём выгорела подчистую.

А дальше… дальше события развивались по уже известной схеме. Паника, голод и бесконечные смерти. Из трёх взводов в сто двадцать человек в живых осталось менее тридцати. Телефонная связь с внешним миром закончилась ещё в январе, стационарных порталов в Ялуторовске не было. В марте взбунтовалась треть состава, все хотели к семьям, всех мучила неизвестность. Бронислав Ланской лично расстрелял заговорщиков, но разрушить заградительный барьер не дал. И лишь десять дней назад, когда над разломом начала развеиваться хмарь, а чума отступила, принял решение снять оцепление и отправить человека в Тюмень.

На офицера тут же набросились с вопросами Александр и Запольский. Дети и пани Ирэна плакали от облегчения, не скрывая слёз. Ещё по гостиной вдруг скользнул уверенный солнечный луч, осветив неверяще поднятые лица.

Пыльно-то как везде, автоматически подметила я. Эту домину невозможно содержать в чистоте без армии горничных.

Крохотные пылинки, посверкивая, кружились на солнце, и я, только подумав о них, тихо чихнула. Почесала нос и щёки — наволочку пора сменить да пойти наконец умыться. Поплотнее замоталась в шаль, в тени-то стоять всё равно холодно. Ещё не проснулась, вот и знобит. А потом снова поднесла руки к лицу, с недоумением разглядывая то, что мелькнуло перед глазами ещё раньше, но мозг не сразу обработал информацию.

У меня почернели лунки ногтей.

Я усмехнулась. И едва удержалась от того, чтобы истерически не расхохотаться, вот уж было бы не к месту.

Счастливый Стась, не скрываясь, замахал рукой, чтобы шла к ним. Я мягко улыбнулась ему и покачала головой, показав жестом: дела. И тихо удалилась.

Поднявшись к себе, сняла с кровати подушку и одеяло, завязав их в простынку: чего хозяйское добро переводить, их и постелю на новом месте. Взяла полотенце, зубную щётку и смену белья. Постояла над письменным столом, потеребила в руках карандаш. Положила. А кому? Сунула в подмышку недочитанную книгу.

И направилась в пропахшее хлоркой и отчаянием «больничное» крыло замка.