Сорок километров до поместья растянулись на пять часов пути. Впереди была обманчиво гладкая дорога, по которой уже давно никто не ходил и не ездил: ни следа на плотно слежавшемся снегу с глянцевой коркой наста. А под ним — всё та же каша из воды, крупинок льда и грязи, как будто земля всё не могла решиться: оттаивать ей по весне или ну её, вертихвостку. Конец апреля, а погода уже четвёртый месяц на одном месте топчется: ни туда ни сюда.

Увязали колёса, мы то и дело соскакивали, чтобы вытолкать тяжело гружёные буксующие машины из очередной ловушки. Александр психовал, его низкий «Руссо-Балт» не мог проехать ни впереди колонны, ни позади неё. Он пытался применить магию для расчистки дороги, но тут, наверное, был нужен водник или воздушник: огонь не мог выпарить всю эту жижу, лишь создавал грязный туман, который тут же схватывался кристалликами льда.

Александр только выложился впустую и в итоге бросил свою игрушку ещё в начале пути, пересадив семейство в монструозный «Ситроен-Кегрес» с лыжами-направляющими спереди и короткими «гусеницами» сзади.

В огромный и холодный каменный дом, законсервированный по осени и не ждавший гостей раньше лета, мы, заляпанные слякотью по пояс и продрогшие, вошли ближе к обеду. Зимой в поместье проживало около десяти человек — охрана, конюхи, приказчик да пара служанок родом из соседней деревни. Встретили нас только двое. Пусть ещё двадцать шесть сейчас приехали из города, а всё равно не оставляло чувство запустения. В лучшие времена в поместье Ланских проживало до сотни человек — и родственников, и слуг.

Кое-как были прогреты только гостиная, столовая и пара господских спален. Пополнить запасы угля и дров к нашему приезду не успели, да и некому особо было. Электричество — линия была протянута от той же Тюменской ТЭЦ — дали лишь к вечеру на четыре часа, а для собственного генератора, ещё одной гордости прогрессивных Ланских, не было дизеля.

В поместье тоже проникла болезнь, о чём приказчик ранее то ли побоялся сообщить, то ли Саша не пожелал слушать. Сам управляющий встретить нас уже не смог, вслед за ним слегли и больше не поднялись местные охранники, а раз уж этакие хоромы остались без присмотра, то деревенским сам бог велел повытаскать то, что плохо лежит. Сами местные служанки и подсказали. Хозяева ещё когда будут, а свои-то семьи здесь, да и времена сейчас такие, что только бог судья.

Но не наглели, сам дом не тронули, забрали лишь скудные съестные припасы: несколько мешков муки да вычистили погреб с соленьями-вареньями. Рассчитывал ли Александр на местные запасы или только на привезённые с собой, не знаю.

Знаю, что их было не так много. Теперь Александр лично выдавал продукты и контролировал их расход на кухне, введя порционную норму для каждого обитателя дома в зависимости от его полезности. Работающим взрослым — полноценный рацион, всем прочим — урезанный до трёх четвертей или даже вдвое.

Излишеств вроде сахара к чаю или тушёного консервированного мяса в супе нахлебникам не полагалось — даже престарелым тётушкам пани Ирэны. Да и хлеб теперь на столе был не общий, а выдавался каждому по заслугам: от половины ломтя до двух. Разносила Зузанна, а Саша внимательно за этим следил.

Он снова демонстративно меня не замечал, но нашёл новый вид издевательства. Я по-прежнему ела за столом вместе с Ланскими, и, обделяя меня на глазах у всех, Александр надеялся меня унизить, сломить.

Когда на обед всем подали рассольник, макароны с сыром и пирог с брусникой, мне достался лишь суп: пустой настолько, что процеди его, и на ситечке ничего не останется. Зузанна обнесла всех учётным хлебом, но на мне он «внезапно» закончился — Александр взял себе лишний кусок.

Тарья негодовала, она очень любила поесть, но я шикнула на неё и не подала вида, будто что-то не так, ведь только этого Саша и ждал. Тогда не выдержал Стась. Кажется, я отчётливо слышала, как он скрипнул зубами — сосредоточенный, сжав вилку и нож до побелевших костяшек, он смотрел на мою скудную сервировку. А после плавным движением отправил мне по столу тарелку с макаронами, положив сверху свой хлеб.

Александр не зевал. Тарелка не успела проскользить по гладкой поверхности и половины пути, как была резко остановлена тонкой огненной плетью. Жёлтые макаронины лениво вывалились на стол, растягивая сырную шапку в причудливую бахрому. Стась возмущённо вскочил.

— Ты что, не видишь, сколько она всего делает⁈ — воскликнул он, а голос аж звенел от негодования. Ох, зря он.

— Я, в отличие от тебя, на Барятинскую не засматриваюсь, — сухо отрезал Александр. — Поважнее заботы есть.

Стась враз побледнел, затем вспыхнул и убежал наверх. Саша пристально посмотрел на съёжившуюся Милораду, давая и ей время усвоить урок, что нечего разбрасываться едой.

— Зузанна, убери, — поморщился Саша. — Если брат настолько сыт, то вечером сможет обойтись без ужина. Хотя погоди. Барятинскую же угостили, чего добру пропадать. Вдруг доест.

А я что? Я не гордая, когда у меня внутренний ребёнок голодает. У ослабленного организма и иммунитет ни к чёрту, а нам болеть нельзя. Я встала, собрала двумя ложками скользкие макароны обратно на тарелку, вернулась на своё место и просто начала есть.

— А княжна, видимо, и с пола не побрезгует, — скривился Александр.

Я равнодушно подняла на него глаза: припрёт — не побрезгую. И вновь опустила взгляд в тарелку, жуя с показным аппетитом, пока Александр не вышел из столовой. Дорого бы я дала, чтобы заглянуть в его лицо, когда он один, а не прячется под маской равнодушия.

Делала я действительно много, он не мог этого не замечать. Помимо помощи с готовкой и уборкой, таскала воду, потому что в новогодние морозы замёрз и лопнул водопровод, а с ним закончилось и трубное отопление, теперь только камины и буржуйки. По вечерам сидели при свечах.

Когда Запольский придумал свой раствор, как-то само собой получилось так, что я стала его помощницей. Промежутская дрянь всё так же взимала с человечества дань, требуя с каждым днём всё больше. Порой меня накрывало отчаяние. Какой смысл бороться, если итог один? Но когда с ней удавалось поторговаться, снова появлялась надежда. Из восьми новых заболевших благодаря лекарству удалось спасти двух на начальной стадии болезни.

Я видела всё это. И гной, и безобразные язвы, и пропитанные потом, мочой и жидким стулом простыни. Кашель, выворачивающий лёгкие наизнанку; раздутые до невозможности лимфоузлы на шее, в подмышках и в паху, не дающие пошевелиться. Отвратительные запахи разлагающейся плоти, от которых не спасала маска, пропитанная тем же раствором. Спирт, хлорка, карболовая кислота — кажется, ими я пропиталась на всю жизнь. Впрочем, долгой она быть и не обещала.

Я очерствела, делая изо дня в день одно и то же. Наложить пропитанные раствором повязки на язвы. Сменить через два часа. Напоить. Дождаться, когда Запольский окутает очередной труп огненным коконом и прикажет мужчинам унести на задний двор. Сжечь простыни. Попросить у прачек новые. Продезинфицировать. И ждать очередного пациента.

К началу мая в доме осталось шестнадцать человек из двадцати восьми, и трое из них сейчас лежали в карантинном крыле. Постепенно размывались границы между господами и слугами. Я стала есть на кухне, перекусывая на ходу, чем придётся, Запольский тоже. Все эти фарфоровые сервизы и серебряные приборы в столовой казались теперь насмешкой, когда что у тебя, что у остальных на тарелке лишь пара ложек овсяной каши.

Все устали. Повариха могла прикрикнуть на потерянную пани Ирэну, когда она бродила по тёмному дому в поисках Зузанны, а та внезапно могла извиниться в ответ. Не было больше правил, были лишь живые и мёртвые.

Зузанна скончалась три дня назад. Я думала, что полностью выгорела эмоционально, но её смерть внезапно меня тронула. Может, потому, что она не позволила за собой ухаживать. Страшно ругалась, кроя меня последними словами, и гнала прочь. А после себя оставила лишь записку, адресованную лично мне. С указанием тайника, где Зузанна хранила заработанные за долгие годы службы деньги, и с просьбой позаботиться о её «панечке».

Когда в тот же день заболел Рогов, Стась, несмотря на прямой запрет Александра общаться со мной, прибежал ко мне на кухню и долго, горько и надсадно рыдал. Потом мы до ночи сидели рядом на лавке и молча пили травяной чай. Саша нас видел, но ничего не сказал. Той ночью сам он ожесточённо рубил дрова на заднем дворе добрых два часа.

А спустя четыре дня ожидаемо напился.

Я выходила из своей спальни, чтобы умыться и лечь спать, когда ещё в дверях на меня навалилось высокое, худое и угловатое тело, вжимая в угол стены.

— Ба-ря-тин-ская… — нараспев процедил по слогам Ланской в мою макушку, обдав сильным запахом коньяка.

Я поморщилась от крепкого перегара. Тарья испуганно встрепенулась, она очень боялась пьяных. Я тоже недолюбливала, особенно когда человек не умеет пить и заливается алкоголем, не зная меры. Александра шатало, но он нашёл точку опоры в виде меня и теперь одной рукой держал меня за горло, а второй упёрся в стену, навалившись на меня всем телом.

Пьяных лучше не гневить, кто знает, где и в какой момент у них перемкнёт. Я подсобралась, выжидая. Он плохо контролирует тело, так что надо лишь подловить момент, ударить по колену или куда придётся и вырваться.

— Вот какого хрена ты такая, Ба-ря-тинская… — прохрипел Ланской и немного сжал пальцы на моей шее. — Что, думаешь, самая умная?.. Всё что-то бегаешь, трепыхаешься… А мы всё равно все сдохнем, понимаешь ты, нет?

— Ты пьян, — ровно сказала я. — Иди проспись.

— … Что-то всё суетишься… Нет бы уже сдаться… Никто уже не может, а ты можешь… Я сам уже не могу!.. А ты, сука, всё барахтаешься… И Милку, и Стася… Всех за собой тянешь… А мне тебя догонять… Ты вот на хрена такая, а⁈. Барятинская, ты железная, да? Тебе зачем это всё? Девке слабой надо быть… А тебя как ни ломай, лишь гнёшься… Как же я тебя ненавижу, Барятинская… Но только посмей мне тут с прочими сдохнуть… Если сдохнешь у меня без спросу, сам тебя задушу, поняла?..

Пальцы на горле сжались ещё сильнее, а последние слова, низко склонившись, практически сползая по мне, Ланской яростно шипел уже в мой висок. Острое колено больно впилось в бедро; сейчас он немного ослабит хватку, и я смогу вывернуться и дать дёру…

— Саша⁈ — шокированно выдохнула пани Ирэна из коридора. — Саша, что ты делаешь?

Какое-то понятие о приличиях у Ланского ещё осталось в затуманенном коньяком сознании. Он отпрянул, пошатнувшись, и козырнул матери.

— Мамуля, — картинно поклонился он. И ушёл вглубь коридора, держась за стену.

Пани Ирэна, проводив сына беспокойным взглядом, перевела его на меня. Прочитать я его не сумела.

— Дарья, — ровно сказала она. — Зайди ко мне.