Утром я проснулась не одна, а с Милочкой под боком. Я уснула быстро и не заметила, как она, тоже напуганная ночным происшествием, пробралась ко мне. Истосковавшаяся по простому человеческому теплу Тарья бессознательно вцепилась в её ладошки. Это было так трогательно… И совершенно недопустимо.
— Мила, — шепнула я. — Просыпайся. И не делай так больше. Если страшно — иди к маме.
— Ты снова не Тарья́, — пролепетала она спросонья. — Ты — Даша.
— Что? — вздрогнула я.
— Тарья́ знает, почему я к маме не пошла. Я ей всё-всё рассказываю. А ты спала уже, вот и не знаешь.
Это что ещё за новости…
«Тарья?» — мысленно обратилась я к «соседке». Та насупленно молчала, но я прекрасно чувствовала её смущение, чувство вины и нежелание объясняться.
«Она хорошая», — буркнула Тарья.
«Я не спорю, милая, — осторожно ответила я. — Но я же тебе объясняла…».
— Я никому не скажу, Даша, что вас две, — твёрдо сказала Мила.
Да даже если и скажет, ей никто не поверит. Меня беспокоило вовсе не это, а то, что Тарья научилась что-то от меня скрывать. Сколько же раз они уже общались без моего участия? И когда? По ночам, когда я сплю? Так это не первый случай? Я ведь вроде не тиран, всё делаю на пользу нам обеим, даже советуюсь… Неужели тайная дружба с Милой стоила того, чтобы допустить трещину непонимания между нами, двуедиными душами?
— Мила, иди к себе, — как можно мягче сказала я. — Умойся, завтрак через двадцать минут.
Я подтолкнула её к дверям. С Тарьей, чувствую, нам предстоит серьёзный разговор.
— Даша, — тихонько спросила Милорада уже в коридоре. — А как нам с Тарьёй в одно и то же место попасть? Ну, когда мы тоже заболеем и умрём? А то Зузанна говорит, что я после смерти в рай попаду, а Тарья́ говорит, что в мо́ртым ма уйдёт. А это далеко от рая, ты не знаешь?
— Никто из нас не умрёт, Мила, — жёстко сказала я. — Ни ты, ни я, ни кто-либо другой. И думать об этом забудь.
Господи, да что за мысли-то! И ладно Тарья, у неё своё отношение к смерти — лишь как к этапу на пути перерождения, но русскому ребёнку-то зачем было этим голову забивать⁈ И Зузанна ещё эта…
— Отвечаешь за свои слова, Барятинская? — вдруг резко раздалось со стороны. Я не заметила, что Саша тоже вышел из своей спальни в том же коридоре. — Смотри, случится иначе — с тебя спрошу.
Ответа он не ждал, быстро прошёл мимо, бросив недовольный взгляд на сестру.
Выглядел Александр плохо. Тёмные круги под глазами, запавшие щёки с отросшей светлой щетиной; постоянно раздражительный, резкий. Зачастую дома он лишь ночевал, нередко уходя ещё до завтрака, а возвращаясь глубоко за полночь. Если оставался, то висел на телефоне в кабинете или зарывался в бумаги. Но он сам назвался главой семьи, а быть Ланским — означало поддерживать на плаву не только городской дом и поместье, но ещё всю немалую торговую империю и вверенную императором губернию.
Полномочия у него были. Спустя месяц отсутствия графа его секретарь-немец в присутствии градоначальника распечатал заверенное им же и двумя нотариусами письмо — как раз на такой случай. В непредвиденных ситуациях вроде этой Александр объявлялся единственным правопреемником Бронислава Ланского.
Ввиду его несовершеннолетия опекуном оставалась графиня Ланская, но все всё понимали: Саше её советы не понадобятся. Поначалу он рьяно взялся за активы: сам ездил на заводы и фабрики, вникал в торговлю.
Подражая отцу, дела он вёл жёстко, не понимая, что властность графа была обоснована наработанным за долгие годы уважением. У Саши такого авторитета не было, и он сгоряча допустил немало ошибок.
Нужно было сразу сокращать или закрывать производства незначимых сейчас товаров. Поставки сырья из соседних губерний прекратились, прежние запасы подходили к концу, но Александр упорно стремился к поддержанию иллюзии прежней жизни. Когда на фабриках стало не хватать рук, работу выбывших из строя заболевших перераспределили на оставшихся сотрудников, но с несоразмерной денежной надбавкой.
На предприятиях Ланских ещё с 1920-х существовали больничные кассы, граф ввёл их одним из первых в Сибири. Касса пополнялась за счёт взносов самих работников — один-два процента от заработка, и ещё примерно две трети от внесённой суммы доплачивал владелец.
Выплаты обычно начинались с четвёртого дня болезни и до выздоровления работника. Когда в конце февраля уже не всякий доживал до четвёртого дня, а осиротевшей семье на что-то надо было отпевать кормильца и жить дальше, по фабрикам прокатилась волна стачек. Александр подавил их в своей манере — жёстко и беспрекословно: правила есть правила, и не он их вводил. Уволив зачинщиков — компетентных, но не согласных с его новой политикой, Саша подставил самого себя. Без грамотных специалистов работа встала, а и без того слабое доверие к наследнику было подорвано окончательно.
Боясь показаться слабым и неопытным, он не умел делегировать, а потому вдрызг разругался с управляющими и даже чуть не уволил немца-секретаря — единственного, кто действительно разбирался в делах графа.
Надо отдать ему должное — он быстро учился на своих ошибках. Хотя следовало бы на чужих. Уже в начале марта три четверти предприятий были закрыты. Кое-где ещё дымили трубы: оставшихся в строю работников Александр перевёл на мукомольные фабрики, пекарни и другие пищевые производства. Продолжали работать лесопилки и ТЭЦ, хотя последняя давала электричество лишь на несколько часов в день, по графику.
Деньги быстро обесценивались, и Саша по совету того же немца велел выдавать часть жалования крупами и консервами, немного повысив лояльность рабочих.
Народ всё равно роптал. Морги и специально выстроенные божьи дома на окраинах города были переполнены. В отсутствие спецтехники копать насквозь промёрзший грунт — то ещё занятие, поэтому здесь бытовала практика сохранять покойников до весны, а отпевать и хоронить позже, не сразу.
Но даже погода установилась супротив всех правил: в конце января раззвонилась капель, разве что сопутствующего ей чириканья больше не было слышно. Шёл то ледяной дождь, то снег, всё это смешивалось с землёй, образуя грязную вязкую кашу. Когда вместе с эпидемией пришла эта дурная неурочная весна, а градоначальник с тяжёлым сердцем по совету врачей издал указ не хоронить трупы, а сжигать их в общей могиле, православный народ взбеленился.
Почти весь личный состав генерала-губернатора Бронислава Ланского отбыл с ним в Ялуторовск, и ни один до сих пор не вернулся. Тех солдат, что оставались в Тюмени, Александр по просьбе Афанасьева бросил на подмогу городской полиции, но и совместно они уже не справлялись с волной грабежей, насилия и мародёрства, захлестнувшей город.
После ночного происшествия в доме напротив Рогов привёл в особняк нескольких проверенных сослуживцев к имеющимся у нас охранникам, но всё равно было страшно.
Мила совсем перестала улыбаться, ходила бледной тенью и при любой возможности вцеплялась в мою руку мёртвой хваткой. В свободные минуты я читала ей книги вслух и иногда слышала осторожные шаги Стася, который замирал в коридоре у открытой двери.
Себя же я до изнеможения загружала работой, чистя, моя, стирая — это был мой способ не сойти с ума.
Пани Ирэна окончательно ушла в себя и забыла даже о детях. В марте она перестала выходить из комнаты. Саша этого даже не заметил, зато Зузанна впервые на моих глазах разрыдалась от злого бессилия, когда поднос с перловой кашей и тушёнкой, который она забрала из спальни своей «панечки», оказался не тронут.
Видит бог, я не хотела вмешиваться в их семейные дела. Меня это вообще не касалось никоим образом. Но понимание, что многие голодают и за тарелку каши уже способны убить, внезапно страшно меня разозлило. Схватив тарелку и ложку, я взбежала вверх по лестнице.
Пани Ирэна сидела в кресле у окна, хотя смотреть там было не на что: сизая хмарь в небе, чёрные остовы деревьев и мешанина мокрого снега и грязи, что не таяла, но и не замерзала. Когда я ворвалась в её спальню, за что ещё три месяца назад меня бы выпороли, и грохнула тарелку на низкий столик, она даже не повернула головы.
Выглядела графиня ужасно. Осунувшаяся, бледная, безвольная, непричёсанная. Кажется, в том же платье, что вчера и позавчера. Всё ещё горя гневом, я взяла её лицо в ладони и нажала на точки у сочленения челюстей, выдвигая нижнюю вперёд. И немедленно запихнула ложку каши в приоткрывшийся рот.
— Жуйте! — рявкнула я. — Умереть хотите? Детей сиротами оставить? А перед мужем как за свою смерть отвечать будете, когда Бронислав Казимирович вернётся⁈
Логика в моих словах хромала, но она графине и не требовалась. Одно лишь имя мужа заставило её недоверчиво поднять веки. Затем она машинально прожевала и проглотила то, что было так невежливо предложено. Так я скормила ей всю тарелку, а, уходя, увидела в дверях Зузанну и Стася.
— Простите за грубость, Ирэна Станиславовна, — формально извинилась я, повернувшись обратно, и даже слегка поклонилась. Скорее для свидетелей, чем для неё.
Зузанна рассеянно потянулась к пустой тарелке, но я покачала головой.
— Прокипячу. А вечером уж сами, думаю, справитесь.
Та медленно кивнула, не отрывая от меня взгляда. Стась стоял немного в стороне — как всегда нерешительный, робкий. Но будто только и ждал, что его заметят. И я совсем перестала видеть берега. Повернулась к нему.
— У нас дворника нет, Стась. А надо дорожку к дому и задний двор почистить от снега. Он тает, а вся грязь в дом. Справишься?
— Да, — кивнул он с плохо скрываемым воодушевлением.
— Тогда я на кухне закончу и помогу.
Дворника с обострившимся ревматизмом Саша уволил несколько дней назад, чтобы разместить в его каморке двух новых охранников. Очень спорное решение: Степаныча в доме любили, хозяева даже забрали его с собой из поместья. А ещё прежде у него были ключи от ворот и прочих строений. И приятели из числа уволенной из этого же дома прислуги.
Ещё в феврале цены на провизию взлетели до небес, а в марте начался настоящий голод: хлеб пока был, но отпускался по карточкам, а вот кое-каких других продуктов уже нельзя было купить ни за какие деньги. Александр приказал открыть личные склады Ланских и раздать населению муку, крупы и консервы. Но благими намерениями, как известно…
С хлынувшей оголодавшей толпой не справились ни малочисленные солдаты, ни поредевшая полиция, ни опытные маги. Вероятно, организовать раздачу можно было иначе: тайно развозя еду по нуждающимся домам, а не объявлять во всеуслышание. Может, Саша и хотел потешить самолюбие, представ перед горожанами щедрым патроном, но вышло иначе.
В давке погибло несколько десятков человек, ещё больше людей дары не донесли даже до дома — их ограбили собственные соседи. И хорошо бы только ограбили, а не оставили лежать с проломленной головой в снежной каше. Однако хуже было другое: скопище народа в одном месте спровоцировало новый, просто взрывной рост заболевания.
Изменились и настроения в городе. Теперь во всех бедах Тюмени винили Ланских. И до случая с раздачей еды уже были набеги на склады с продовольствием. По мнению горожан, сами Ланские до сих пор за завтраком запивали икру шампанским и бед не знали.
Тем вечером Александр напился водкой до беспамятства. На следующий день, когда Запольский принёс новые данные о заболевших, — снова. На третий, когда Рогов с охраной отбили уже вторую попытку штурма особняка, Александр собрал домашних и объявил, что мы возвращаемся в поместье.