После завтрака Александр вызвал Рогова и заперся с ним и Запольским в отцовском кабинете. Я поспешила в смежную каморку немца-секретаря, благо у неё имелся и второй вход из другого коридора. Много мне подслушать не удалось — пора было идти на урок, а сказаться больной, чтобы пропустить его, сейчас было бы слишком уж злой и неуместной шуткой.

Впрочем, действия Александра и так вскоре стали известны, слишком уж много людей было в доме: здесь словечко услышишь, там другое. В первую очередь он приказал управляющему закупить продовольствия и не жалеть при этом денег. Мука, крупы, консервы, прошлогодние овощи, сахар — всё, что не портилось длительное время. Помимо этого, распорядился запасти угля, дров, керосина, бензина и свечей.

Я мысленно одобрила: девяносто лет разницы, а набор всё тот же. Разве что без соли и спичек. Но первой в Тюмени и так хватало: у Ланских был в окрестностях цех по переработке и фасовке соли из Оренбуржья. А спички потомственным огневикам и вовсе без надобности.

На следующий же день изменилось меню. Оно было всё таким же сытным, но стало куда скромнее: исчезли деликатесы и разносолы, а ещё Александр запретил покупать свежее молоко, рыбу и мясо — довольствовались старыми вялеными и сушёными запасами. Кофе подавался только взрослым, и то не вдоволь: по одной чашке утром и после обеда.

Урезали и рацион слуг. Те, привыкшие к строгой, но сытной жизни у Ланских, поначалу роптали, но быстро умолкли. Александр, в отличие от матери, не деликатничал. Чуть что — на выход. Так он сокращал лишние рты, предчувствуя тяжёлые времена, а также минимизировал возможность заражения, а я не сразу это поняла.

Ещё Саша с циничной жестокостью увольнял старых и немощных слуг, прослуживших семье не один десяток лет, совершенно не заботясь об их дальнейшей судьбе. Не можешь выполнять положенную работу? На выход. В его новой реальности слабым и бесполезным людям места не было.

Часть слуг ушла сама, как только им это было предложено. У каждого имелись семьи в Тюмени или пригороде, а время сейчас было такое, что всяк стремился быть поближе к родным. А то, не ровен час, как бы не пришлось свидеться с ними уже на похоронах.

Тем не менее в особняке нужно было поддерживать чистоту и порядок, и Саша, как и пани Ирэна, в этом вопросе был крайне щепетилен. Когда Зузанна, уже год как переведённая из камеристок в домоправительницы, пожаловалась, что на кухне не хватает рук, Саша безразлично бросил: «А Барятинская вам на что?».

Я была только рада новому занятию. Учителя с началом эпидемии тоже не задержались: одни сами разбежались по домам, остальных распустил Александр. Я не жалела о прервавшейся учёбе. Сейчас главный урок нам давала жизнь, и лучше неё сложно было сыскать учителя.

Рогова Саша оставил при себе. Он ценил и уважал отставного офицера не меньше, чем я или Стась. Более того, с недавних пор даже стал сажать его за господский стол, что прежде было немыслимо — учителя приравнивались к слугам. Я ожидала, что пани Ирэна выкажет неудовольствие из-за присутствия покалеченного вояки-грубияна, но та смиренно смолчала и на этот раз.

На кухне, по крайней мере, я могла контролировать процесс приготовления пищи. Кухарка Настасья Фёдоровна поначалу шипела, что я лишь трачу время, тщательно намывая и ошпаривая овощи перед чисткой, мол, и без того обойтись можно. Посуду, кухонные ножи и столовые приборы я кипятила в мыльно-содовом растворе после каждого использования. Работницы крутили пальцем у виска и шептались, что баричка сама себе лишний труд удумала.

В прачечной я выпросила раствор хлорной извести — там её использовали как отбеливатель, и лично намывала полы в людских, на кухне и у чёрного хода, пока все ругались и зажимали носы. В гараже обнаружились карболка и марганцовка, и они тоже сгодились для протирки поверхностей и дверных ручек.

Всю воду я кипятила, а другой пить самим и подавать хозяевам никому из слуг не велела.

Ну, «не велела» — это, конечно, громко сказано. У Ланских я и так была никем, а уж пониженную до кухонной прислуги девочку и вовсе не стали бы слушать. Но я заставила их с собой считаться. Выплёскивала сырую воду на пол. Отбирала ножи и доски. Совала свой нос всюду, пропуская мимо ушей ругань и угрозы нажаловаться пани Ирэне. Методично, раз за разом, на измор — но добивалась своего.

В опасные моменты, когда могла и по ушам схлопотать, я выпускала наружу Тарью. О, эта девочка яростным шипением на чужом языке умела заставить их замолчать. О том, что я тоже маг, да пока ещё необученный, нестабильный, слуги знали. Ворчали, но эту «бешеную Барятинскую» трогать побаивались. Как знать, с какой стороны прилетит? А ну как разозлишь эту девчонку, а под тобой вдруг земля разверзнется? Или того хуже: посмеешь руку поднять, а хозяева за княжну, хоть и невнятного статуса, возьмут да и выпорют.

Хоть я дезинфицировала всё, до чего могла дотянуться, но Тарье всё равно всюду было люль и па́нкын — плохо и грязно. Я-то понимала, что под «грязью» она подразумевает промежутскую дрянь, отравившую воздух и землю. И здесь мы с ней были солидарны: гигиена, профилактика и осторожность.

Что думал о моей самодеятельности Саша, мне было безразлично. Не запрещал — уже хорошо. К тому же я заручилась поддержкой Запольского: он, узнав об этом от вездесущей ябеды Зузанны, эти меры, наоборот, горячо одобрил.

Я и воспользовалась тем, что заработала пару очков в его глазах. Поздно вечером, когда он вернулся в особняк, я перехватила вымотанного врача с тёмными кругами под глазами у его спальни.

— Ян Мечиславович, можно с вами поговорить?

— Чего тебе? — устало спросил он. — Спать иди. Поздно.

— Болезнь уже исследуют? — в лоб спросила я. — Есть понимание, что это такое? Бактерия или вирус?

— Чего? — не сразу понял Запольский.

— Что эту инфекцию вызывает? — настойчиво повторила я, надеясь, что из общего понятия «микроб» в это время уже вычленили разные типы возбудителей.

— Ты слов-то таких откуда нахваталась, Барятинская? — подозрительно сощурился Запольский.

— Вам помощь нужна, Ян Мечиславович? — ответила я вопросом на вопрос. — Просто скажите, как эта дрянь себя на приборном стекле под микроскопом ведёт. Как живая клетка? Ну, то есть как простейший организм? Это бактерия? Она двигается? И чуму, и сибирскую язву бактерии вызывают. А если не происходит ничего заметного, то это уже другого типа микроб — вирус. Он мельче во много раз и его обнаружить сложнее…

Запольский нахмурился. Кажется, такого знать мне было не положено.

— Я это в научном журнале на днях вычитала, — тут же добавила я, спохватившись.

— Бактерия, да. Да только что с того знания? — зло ответил он. И не сдержался, крикнул — наболело, видимо: — Нет против неё лекарства! Понимаешь? Нет!

— Бактерии при кипячении гибнут, — осторожно вставила я.

— А то я не знаю, — хмыкнул Запольский. — Людей тоже кипятить прикажешь? Иди спать, княжна, без тебя тошно…

— Есть ещё средство! — поспешно сказала я.

Глупо, знаю. Но мысль об антибиотиках не давала мне покоя. И раз Запольский подтвердил, что заболевание бактериальное, то, может, и я, попаданка, чем-то смогу помочь. О пенициллине у меня было лишь общее представление; я понятия не имела, из какой именно плесени его экстрагируют и как. Явно же не из первой попавшейся. Но я чувствовала себя обязанной убедить, подтолкнуть врача к исследованиям в этом направлении. А если это единственный наш шанс? Как только донести до него эту мысль, не выдав себя?..

И тут на помощь мне пришла Тарья. Моя умница даже к семи годам, пока мы не покинули пауль, многое успела узнать. А в тайге по-другому нельзя: там быстро взрослеют.

— У маньси лекарство против лёгочной хвори есть, — затараторила я в спину уходящего Запольского. — Лишайник один. Его уваривают, а после и пьют, и припарки делают. Я покажу, он много где растёт. Ещё хлеб плесневый к ранам прикладывают, он нагноение снимает и дальше заразе идти не даёт. Я это знаю наверняка, у маньси все моровые поветрия так лечат…

— Бабьи сказки, — фыркнул Запольский. — Вот дикари твои вогулы и есть — хлебом лечиться.

И захлопнул перед моим носом дверь. Что ж, по крайней мере, я попыталась. Под волшебным лишайником Тарья подразумевала исландский мох, мы вместе отыскали его в ботаническом справочнике. В Западной Сибири он тоже рос, и местные народцы издавна использовали его как природный антибиотик в эту допенициллиновую эпоху.

Ничего, через пару дней подойду к Запольскому снова. Тарья уверила, что сможет сыскать этот лишайник даже зимой под снегом. Чем чёрт не шутит.

Умывалась и ложилась спать я уже в полной темноте. Не только из-за введённого Сашей режима экономии: местная ТЭЦ со вчерашнего дня работала с перебоями. На нашей улице сегодня не зажгли газовые фонари: то ли нечем было, то ли некому.

Снаружи было так тихо. Вместо крещенских и ожидаемых следом февральских морозов случилась внезапная оттепель, но улицы по ночам всё равно были пусты, да и днём народу заметно поубавилось. Тем громче казались звуки, которых в центре Тюмени, в самом престижном её районе, слышно быть не должно…

Я едва успела задремать, как сон слетел от звона разбитых стёкол. Я подскочила к окну, моё как раз выходило на дорогу. Долго вглядывалась в темень, пока не заметила на первом этаже дома напротив дёрганый огонёк свечи. И только сейчас осознала, что в том особняке не зажигали свет уже два дня, а наших я соседей не видела ещё дольше. Железниковы, кажется. Пани Ирэна их шибко не любила, считая неотёсанной деревенщиной.

Огонёк помаялся ещё минут десять, дёргаясь туда-сюда, и погас. А из зияющего чернотой разбитого окна выползла едва заметная тень с мешком за спиной.

Я постояла ещё пару минут у окна и легла спать.

А что ещё я могла сделать.