Болезнь каким-то чудом пока обходила дом Ланских стороной. Может, потому что из-за жёстких правил Александра он стал вещью в себе: свои за ворота выходить боялись, а чужие к нам давно уже не приходили. Может, моя маниакальная страсть к дезинфекции сыграла свою роль.

Но эти трое — Александр, Запольский и Рогов — выходили в город постоянно, и из-за этого я сильно переживала: не занесли бы промежутскую дрянь и сюда. Как оказалось, зря: Ян Запольский об этом позаботился.

Это он убедил градоначальника, что трупы нужно сжигать, иначе летом будет заражена и почва, и грунтовые воды. И что вообще нам несказанно повезло, что эпидемия случилась зимой. Он же завёл практику полностью разоблачаться в сторожке после улицы и до входа в дом: делал так сам и заставлял остальных. Вся одежда тут же замачивалась в хлорке. Огневики окатывали себя своим же пламенем, Рогов — выгоревший бывший воздушник — шёл в жарко натопленную баню.

После все облачались в свежее — кипячёное и глаженное с паром — и лишь тогда заходили в дом.

Эта дрянь оказалась не такой уж термоустойчивой и погибала всего при пятидесяти трёх градусах по Цельсию. Увы, большинство человеческих белков денатурировало уже при сорока двух. Устойчивые к родной стихии лишь внешне, даже огневики против биохимии и термодинамики переть не могли: с поджаренными внутренностями долго ли проживёшь? А стоит заразе проникнуть в организм — и привет. Хоть купайся в огне, а толку?

Однако идея выжечь инфекцию изнутри, но самому при этом не пострадать, Запольского не оставляла, и он таки отыскал способ в старых книгах.

«Кипящая кровь» — так называлась эта практика, с помощью которой огневики спасались от сыпного тифа в XIX веке. Позже, когда начала бушевать «испанка», против её устойчивого вируса этот метод оказался бесполезным, а потому забытым. А сейчас вновь пригодился.

Практика эта была сложной, рискованной, болезненной и требовала колоссальной концентрации. Войдя в глубокую медитацию, маг свой внутренний магический огонь преобразовывал в огонь реальный, прогоняя его по кровотоку и прицельно по местам скопления бактерий, если заболевание имело ярко выраженный очаг — например, при лёгочной форме. Воздействие на чужеродный патоген было тончайшим, буквально на клеточном уровне, и не должно было затрагивать собственные ткани, ведь только белки крови выдерживали такую высокую температуру.

Занимала эта процедура около часа: столько требовалось, чтобы разогреться до пятидесяти пяти градусов и выжечь промежутскую дрянь из организма. При восьмидесяти было бы быстрее, минут за пять, но такого внутреннего жара уже ни один огневик не пережил бы.

Сперва Запольский опробовал метод на себе, затем научил Сашу. Я как-то видела Запольского после очередной медитации: вымотанного, бледного, трясущегося, в холодном поту — это отнимало массу энергии. Был ли для неё повод — он не сказал. Наверное, был, и он почувствовал первые признаки болезни, потому заперся в сторожке на сутки. Обошлось.

Для профилактики на улице они окутывали себя тонким огненным коконом, и то же самое постоянно проделывали со Стасем и Милой. Те, хоть ещё не были инициированными магами, и их стихия пока спала, по природе своей тоже были нечувствительны к огню.

Но всё это было доступно лишь магам. Тем не менее Запольский задумался и над другими моими словами. Незадолго до переезда обратно в поместье он привёз из городской библиотеки несколько тюков с периодикой, отозвал меня с кухни и велел внимательно всё пролистать. Гордым Ян Мечиславович не был — медик всё же — и сразу сообщил, что да, экспериментировал в лаборатории с плесневыми грибками, и некоторые из них действительно могли влиять на промежутскую дрянь. Но недостаточно, чтобы создать действенное лекарство, а времени на опыты у него было не так чтобы много. Поэтому мне, раз такая умная, он велел отыскать любые упоминания о подобных исследованиях.

Я жадно зарылась в старые подписные издания. Там оказались «Журнал Русского общества охранения народного здравия» и «Вестник общественной гигиены, судебной и практической медицины» — подшивки за последнюю пару десятков лет.

Увы, то ли открытие Флеминга ещё не случилось, то ли медицинское сообщество не посчитало его важным, то ли о нём пока не было известно в России, но про пенициллин я ничего не нашла. Зато отыскала древнюю статью о лечении сифилиса: двое отечественных учёных создали эффективную мазь на основе зелёной плесени. Была ещё небольшая заметка об открытии микофеноловой кислоты неким итальянцем: тот заметил антибактериальный эффект грибка, собранного с порченой кукурузы, против возбудителя сибирской язвы.

Я тщательно выискивала и собирала в папочку всё, что касалось эпидемий и борьбы с ними. Выжимки рассказывала по вечерам Запольскому, но тот по большей части презрительно хмыкал — многие методы, вроде окуривания помещений серой или прижигания язв, были безнадёжно устаревшими и неэффективными.

И всё же Запольскому удалось создать некий раствор на основе бактерицидного грибка, салициловой кислоты, соединений хлора, нитрата серебра и магических кристаллов в качестве катализатора и стабилизатора. Но это случилось уже позже, после нашего бегства в поместье.

Эффективность у лекарства была слабая, порядка 40%, но это было хоть что-то. Раствор помогал лишь в самом начале болезни, и то не всем. Промежутская дрянь проявлялась по-разному: и в локальных формах — кожной, лёгочной или кишечной, и как системный сепсис. Лучше всего раствор действовал на видимые очаги и неплохо справлялся с язвами, не давая болезни распространиться дальше по телу, если заболевшему «повезло» именно с таким проявлением.

Наметились у промежутской пагубы и свои предпочтения: она с лёгкостью выкашивала взрослых, но куда реже трогала детей. Хорошее здоровье и крепкий иммунитет при этом значения не имели.

Первой в доме Ланских заболела немолодая прачка, навещавшая городскую сестру. Ей хотя бы хватило ума не скрывать симптомы и честно признаться, что утром она выходила из особняка, никого не предупредив. Марлевую повязку на лице и мытьё рук по возвращении она посчитала достаточной защитой, будто бы Запольский не вещал каждодневно слугам о коварстве этой болезни.

Когда к вечеру она почувствовала недомогание и ломоту в суставах, то сама повинилась перед Зузанной через дверь, затворившись в своей комнатёнке. Зузанна тут же доложила Александру, а тот думал недолго.

Бедняжку заперли в подвале — Саша лично провёл её туда, огородив со всех сторон огненным щитом. Ту её комнатку опечатали магией, а всех слуг, кто контактировал с ней в тот день, изолировали до утра в пристройке. Меня это не коснулось, я уже тогда безвылазно корпела над журналами в своей спальне.

На следующий день перепуганных до ужаса слуг выпустили — эта дрянь хотя бы проявлялась сразу, буквально за несколько часов, а случаев латентного переноса выявлено пока не было. Но с прачкой нужно было что-то решать. Везти в больницу — бессмысленно. Выставить за ворота — чересчур жестоко даже для Саши.

— Барятинская.

Прозвучало как приговор. Ну да, есть ли в доме кто-то ещё менее ценный, чем я…

— Будешь носить ей воду и еду. И переезжаешь во флигель. Пока не… В общем, в доме пока не появляйся.

«Пока не» заняло ровно три дня.

Возможно, осознание того, что случилось на моих глазах за это время, настигнет меня позже. Догонит и ещё вывернет мою психику наизнанку, если не разорвёт в клочья. А пока я отключила все эмоции и делала то, что было велено.

Мне снова помогла Тарья и её особое отношение к болезням и смерти — всего лишь как к естественным заминкам в непрерывном круговороте существования. Если человек должен умереть, зачем же об этом скорбеть? Наоборот, радоваться, что душа скоро освободится от слабой и болезной оболочки и переродится в другой.

Пусть так. Это Тарья кормила и поила несчастную, не слушая ни её криков и стонов, ни горячечного бреда, ни проклятий. Сама я не могла. Зажмуривалась, стискивала зубы, пряталась за «соседку», отрицая происходящее и теперь понимая пани Ирэну.

На четвёртый день труп прачки вывезли и сожгли. Мои меры предосторожности сработали, и сама я не заразилась. Однако из-за этого случая у меня появилась новая «работа»: удачливых, как известно, бросают на передовую…

Когда было принято решение перебираться обратно в поместье, желающих оставаться в Тюмени не было. На сборы был дан один день, тянуть дольше было попросту опасно. Личных вещей было приказано брать по минимуму, надо было перевозить и людей, и припасы, а транспорта на ходу было немного: два небольших грузовичка да три легковые машины, включая модный Сашин «Руссо-Балт», который был больше про красоту, чем про вместимость.

Мне собирать особо было нечего, не пролистанные журналы я оставила, всё равно за последние пять-шесть лет больше ничего полезного не нашла. Так что я вышла во двор и стала помогать прислуге упаковывать и грузить в машины кухонную утварь, бельё и провизию под строгим надзором Рогова и охранников.

В какой-то момент тяжёлый ящик в моих руках подхватили с другого конца — Стась.

— Оденься сначала, — буркнула я. Тот вышел на подмогу всего лишь в свитере, хотя на улице было немногим выше нуля.

— Не холодно. Я снег тоже так убираю.

— Смотри.

Вдвоём мы перетаскали ещё несколько тюков, пока сверху не раздался резкий голос:

— Стась. Быстро в дом.

Александр стоял у распахнутого окна на втором этаже и сверлил обоих тяжёлым взглядом. Стась поднял голову, не отпуская мешок, который держали мы оба, и вдруг ответил неожиданно твёрдо:

— Я лучше тут. Помогу.

Саша ничего не ответил и ушёл вглубь спальни. К вечеру всё было собрано. Выезжать планировали ранним утром, около четырёх, чтобы не привлекать лишнего внимания. Да, это было позорное бегство. Ланские бросали умирающий город, как ненужного щенка: обласканного когда-то, доверившегося хозяевам, а теперь опасного, больного и непредсказуемого в своём неизлечимом бешенстве. Саша сделал выбор в пользу семьи, и не мне было с ним спорить.

Казалось, всё уже сговорено, улажено, в поместье нас тоже ждали. Рогов с охраной всю ночь собирались следить за возможными нападениями на дом, но двух жёстких отпоров отчаянным головам пока хватило. Вроде бы сюрпризов больше не ожидалось.

Пока за скудным ужином на скорую руку Стась вдруг не зашёлся тяжёлым — хриплым, надсадным и с мокротой — кашлем. Александр закаменел и неотрывно смотрел на брата, пока тот не перестал.

А затем медленно, очень медленно перевёл взгляд на меня.