Рождество в этом году отмечали скромно, без излишеств. Ланские растерялись, будто позабыв, как праздновать: без главы семейства особняк притих, замер. Все получили заготовленные подарки, и даже мне достался комплект махровых полотенец с вышивкой золотой нитью. Будущее приданое, усмехнулась я. В этом была вся практичность Ланских.
Ялуторовский разлом оставался спокойным, из него лишь безмолвной клубящейся хмарью смотрела Промежуть, так и не выпустив из чрева своих жутких порождений. Граф связывался с домашними каждый день, но ситуация не менялась.
Мёртвых птиц особо впечатлительные горожане посчитали дурным предзнаменованием, но большинство приняло официальную версию от градоначальника: птицы-де замёрзли на лету, морозы-то какие крепкие стояли. А что у них всё нутро раскуроченное — так это уличные коты и собаки до дармовой добычи сразу же добрались.
Разлом закрылся спустя ещё два дня, так и не исторгнув из себя ни одной опасной твари. Об этом пани Ирэна с облегчением сообщила, собрав всех домашних в гостиной. И добавила для младших детей, что папеньку тем не менее быстро ждать не стоит: граф ещё задержится в Ялуторовском гарнизоне. Лично проведёт там учения, чтобы состав не расслаблялся, если уж на этот раз до реальных сражений не дошло.
В этот момент украдкой переглянулись Александр и Рогов, и лица у обоих были напряжённые. И, помимо этих двоих, ещё одному человеку было не по себе — мне. Ведь я знала причину их беспокойства.
Телефонных аппаратов в городском особняке было три. В кабинет графа и в гостиную были проведены две разные линии. А в закутке немца-секретаря, который недавно женился и этой зимой жил с супругой в пожалованной графом городской квартире, был третий аппарат, соединённый параллельно с кабинетным. Неполноценный — лишь слуховая трубка. По причине Рождества и медового месяца немцу был предоставлен недолгий отпуск, а потому его рабочая конурка сейчас пустовала.
Я обнаружила её несколько дней назад и пряталась там, когда не хотела, чтобы меня обнаружил Александр. Он повзрослел и этим сильно пугал Тарью: своей собранностью, осознанностью. В глазах Тарьи — а она интуитивно очень хорошо понимала людей — он из нялуку-первогодки, безобидного задиристого оленёнка, вдруг вырос в опасного и сильного зверя.
Тогда я и подслушала этот разговор Бронислава Ланского с домашними, благо щелчки и помехи на телефонной линии не позволяли понять, что трубку следом снял кто-то ещё.
— Да, дорогая… А Миле скажи, что зайчик ей хлебушек после принесёт, заплутал немного… кхе… кашляю? Да помехи, тебе показалось… Ну, может, просквозило слегка, не изволь беспокоиться, душа моя. Лучше Рогова мне позови. Что?.. Не слышу… а, Сашу? Да, его тоже. И Запольского сыщи… в городе он? Что, у нас? Очень хорошо… скоро буду… передай уже…
— Дмитрий Дмитриевич, ты? Хорошо меня слышишь? Ирэночка ушла?.. Нет ещё? Тогда виду пока не подавай…
Связь ещё была несовершенна, и голоса заглушал треск, но я вцепилась в карболитовую трубку, жадно ловя каждое слово Бронислава Ланского — почему-то только его речь и была слышна.
— … У меня тут пятеро слегли. Те новобранцы, что выползших подохших тварей на разделку уволокли. Да, разлом закрылся, но мы пока ещё задержимся. Кха… кха-а!.. Что говоришь?.. Да дрянь какая-то в горле засела. Ты, твоё благородие, лучше с Афанасьевым пока свяжись. Пусть градоначальник южный тракт закроет. Сам с ним после объяснюсь. А обозы с Ялуторовска пока не пущать, так ему и скажи: мой приказ…
— Саша? Кха-а… Дома сидеть, кому сказал! Нечего тут смотреть, портал не открою, и не проси. Когда в Москву обратно? Через неделю? Вот и славно, арг-архк-кхе… Что?.. Простыл. Птицы? Чушь. За матерью присмотри, и за остальными тоже. Ещё пару дней здесь побуду, да. Так что пока ты в доме старший…
— Запольский? Ты, старый хрыч? Кгр-рха… Слушай внимательно. Двое чёрными пятнами пошли и кровью харкают. Трое горят и нарывы по всему телу. Что, сибирская язва? А она как?.. Нет, не она, наверное… Да я тебе врач, что ли, чтоб знать! Ты, Запольский, вот что: я тебе порталом парочку совсем уж тяжёлых отправлю, а ты мне сразу дай знать, что это за дрянь да как её лечить… В смысле, не возьмёшь⁈ Да ты в своём ли уме!.. Аргхха-кха!.. Понял… Ты прав, прав. Не бери. Завтра ещё позвоню. И никому, услышал?..
Больше Бронислав Ланской не звонил.
Выйдя на ежедневную пробежку, на одном только Александровском проспекте я насчитала трёх мёртвых собак. Четвёртую — неверно шатающуюся, оскаленную, с кровавой пеной из пасти — хозяин пристрелил на моих глазах. Дворники, махая лопатами, бурчали в бороды о бешенстве, но после подслушанного телефонного разговора в болезнь исключительно зверья уже не верилось.
Было не по себе. На всякий случай утренние вылазки я пока решила прекратить.
Да и Тарья была беспокойной. Пока разлом стоял открытым, она постоянно прислушивалась к земле, лёжа на снегу. После закрытия тоже не успокоилась, всё принюхивалась к воздуху. А на мой вопрос, что её тревожит, ответила странное: «Люль. Ёлы пала сюда дышит. Воняет. Сяр люль».
Да как она дышит-то, хотела уточнить я, если разлом уже закрылся, но Тарья упорно твердила своё: сяр люль — очень плохо. Я просто тогда ещё не понимала, что зловонное дыхание Промежути уже накрыло смертельным облаком добрую часть Тюменской губернии.
В доме всё шло по расписанию. Завтраки, обеды и ужины. Учёба, что прервалась лишь на два праздничных дня. Отлаженная машина работала без сбоев, однако куда-то исчезла живость, заведённый порядок исполнялся без привычного огонька, заторможенно. Все почему-то стали ходить едва ли не на цыпочках, впав в странную апатию.
Видимо, так влияло на домашних настроение пани Ирэны. Без своего сердечного друга — а их брак был на редкость удачным, хоть и заключённым из строгого расчёта — графиня будто потеряла подпитку и уверенность: настолько супруги были близки.
Ланские в городе вели активную светскую жизнь, часто посещали театры и благотворительные вечера, но необычайно сильные морозы, предвестники крещенских, сейчас не располагали к выездам. Так что единственным развлечением пани Ирэны в отсутствие мужа оставался телефон.
— … Хоть почаёвничаем, а то скука смертная — сил нет… Да что вы говорите, дорогая Ляля? Разом слегли обе горничные и даже одеть вас некому? Это всё оттого, что вы мягкосердечны и даёте прислуге слишком много воли… Выходной каждую неделю — где ж это видано? Конечно же, они шашни крутят, а как минутка выдастся свободная — так сразу на свиданку бегут… А вы им ещё целые отрезы на платья дарите! Эти ж дурочки в ситцах по морозам и ходят, да в подворотнях со своими хахалями зажимаются… Может, понесли уже обе — вы уж проверьте заодно, Лялечка, если доктора доведётся вызвать, и спуску им не давайте… Но жалость-то какая, что не приедете, а я ведь по вам соскучилась. Ну, даст бог, на будущей неделе свидимся…
В отличие от Барятинских, у Ланских детям позволялось ходить по всему дому, за исключением чужих спален и кабинетов. Так что разговоры в гостиной я слушала, не таясь, тоже читая там газету. Ланские только поощряли интерес детей к губернским и общероссийским новостям.
За неполные три года, что я прожила у Ланских, отношения ко мне пани Ирэны я так и не поняла. Скорее всего, она зеркалила поведение мужа: ходячий актив. Ни ласкового слова, ни злого я ни разу от неё не услышала. Она не игнорировала меня, если возникала необходимость обратиться напрямую, но отвечала рассеянно, глядя сквозь меня. Как если бы с ней заговорили облигации или удачно приобретённый редкий артефакт.
Пани Ирэна пока не слышала главного. А тот же Саша поворачивал голову, настороженно замирая, на очень правильных словах: «слегли», «вызвать доктора»… Меня он, кстати, по возвращении игнорировал. Видимо, новая стратегия: я — Ланской, студент престижной московской академии. А ты — внебрачный ребёнок, ошибка, приживалка, пустое место, и останешься такой навеки. Меня это более чем устраивало.
Следом за Лялечкой пани Ирэне отказала в визите и вторая подруга, и третья. Волна гриппа по зиме — дело привычное. С улицы то и дело раздавался кашель. Наученные «испанкой», врачи по радио велели горожанам носить на улице марлевые маски, а по возможности вообще не выходить из дома.
Я, памятуя о недавней пандемии в своём мире, мыла руки чуть ли не каждый час и заставляла Милу делать то же самое.
Вскоре по городу поползли нехорошие слухи. Что этот грипп — не совсем грипп. А что именно это такое — пока молчали. Телефонные разговоры в гостиной стали короткими и напряжёнными, будто подруги пани Ирэны боялись признаться в постыдном — что в их благополучных домах могло случиться что-то не то. Что-то, что выбило бы их из привычной колеи и на время выбросило из приличного общества. О других симптомах болезни, помимо часто слышимого кашля, — безобразных, позорных, гадких, визуально неприятных — молчали тоже.
Но как ни замалчивай, а спустя неделю и в особняке Ланских прозвучало это страшное слово. Пока шёпотом, с оглядкой, неуверенно, но вполне чётко:
…чума.