Тюмень, поместье Ланских, 1933–1934 год

Тренировки, несмотря на повеление графа и прямой отказ Рогова, я не бросила. Ну что они, по рукам-ногам меня свяжут? Так же выходила утром на пробежку и разминалась после. Гимнастический зал, впрочем, для меня закрыли. И ладно бы на ключ. Нет же — поставили магический барьер.

Тогда я стала заниматься в своей комнате по вечерам. Слова «предмагическая метода» не давали покоя, и я с точностью повторяла все упражнения Рогова: на скорость, на ловкость, на умение сосредоточиться на нескольких целях одновременно. Много времени наставник прежде уделял дыханию и медитациям. Глубоко расслабиться. Резко собраться. Разогнать пульс и тут же замедлить его усилием воли.

Теперь я поняла: это была подготовка к управлению магическими потоками. Ведь самоконтроль — главное во владении магией.

Так как Ланские не собирались обучать меня ей, то проблему спонтанных выплесков — обычное дело у подростков — решили по-своему. Граф заказал в городе сдерживающий артефакт — прозрачный камень на стальной цепочке, и наказал носить постоянно. Как он сказал, ради моей же безопасности, а то в период стабилизации магии, который мог длиться до года, подростки часто ранят себя и других.

О да, я прекрасно помнила эти «спонтанные» выплески огня у Александра! Случавшиеся почему-то исключительно в моём присутствии. Сомневаюсь, что я могла бы стать причиной даже небольшого землетрясения, но Ланские решили подстраховаться. Той земной магии-то во мне было — на одну бледную полоску на запястье. Ни о чём. У прочих Барятинских браслеты были яркие, в несколько витков.

Возможно, тот случай с гравием и вовсе был моим максимумом. Поднять с земли пару камешков и швырнуть их на пару метров вверх — вот и всё, на что способна полукровка. Но даже от такой мелочи предусмотрительные Ланские обезопасились.

Прозрачный камень в амулете оказался необработанным алмазом: лишь он достаточно крепок, чтобы впитать земную магию и не расколоться. То есть вышло так, что мы с Тарьей получили первое драгоценное украшение в нашей жизни. И то оказалось ошейником.

Амулет не блокировал магию, лишь поглощал, случись её новый выплеск. Я всё равно снимала его по вечерам и медитировала, пытаясь нащупать внутреннюю силу. Ничего. То ли она изначально настолько слаба, то ли ещё не время.

О земной магии я, разумеется, читала. Сильные земники способны буквально сворачивать горы. А ещё обрушивать на противника песчаные бури, обстреливать каменной дробью не хуже пулемётчиков, чуять металлы и минералы. Как же с такими способностями Барятинские не справились с тремя последними прорывами?

Пока я подходила к магии с рациональной стороны, читала книги, концентрировалась до боли в висках, я ничего не добилась. Зато это удалось Тарье. Утомлённая очередной медитацией в неудобной позе — она не видела в них смысла, Тарья выказала своё негодование. Перехватила контроль над телом и повалилась набок: хватит.

И вдруг застыла сама.

«В меня дышит, — восхищённо прошептала она. — Ёмас ма! Хорошая какая. Добрая. Слушай».

Ма — это земля. Наверное, только Тарья, дитя тайги, могла воспринимать землю, воду, ветер как живых существ, и потому наделять их человеческими чертами. «Хорошая, добрая земля»? Что ж…

И я, отпустив все мысли, теперь слушала и смотрела не столько ушами и глазами Тарьи, сколько её сердцем.

— Дышит, — зачарованно подтвердила я, когда почувствовала под собой нечто огромное и живое.

Земля еле слышно пульсировала, и я распласталась на траве, желая ощутить это всем телом.

— Земники все свиньи, — презрительно бросил незаметно подошедший Александр. — Хлебом не корми — дай в грязи поваляться. И магия у вас такая же: посмотришь на вас — и уже запачкался.

— Так сходи в крематорий, освежись. Тебе там самое место, раз подгорает.

— Да всё лучше, чем твою подкопчённую рожу видеть. Не надейся, Барятинская, магом ты не станешь, хоть с головой в землю уйди. У выродков же силёнок так, на пару пуков… О, или помочь? С радостью прикопаю.

— Ручки свои нежные побереги, а то маникюр испортишь.

— Ничего, вогулка, под мужем-то уже по-другому запоёшь… А отец тебе кого нужно подберёт, не сомневайся.

Я помрачнела. Изучив законы, я поняла, что перспективы у меня далеко не радужные. Хоть браки и заключались с восемнадцати, но помолвку мой временный опекун мог устроить гораздо раньше, и даже без моего согласия. При этом магические клятвы на меня навесили бы такие, что, даже когда я стану совершеннолетней и свободной юридически, отказ сулил бы мне в будущем большие проблемы. Барятинские за меня уже не вступятся, это яснее ясного. Предкам рода тоже без разницы: жива и ладно. Один раз уже вмешались, а дальше барахтайся сама.

Так что да, магия оставалась моей последней надеждой. Если бы я была ярким самородком, то смогла бы бесплатно поступить хоть в самую завалящую академию уже в шестнадцать и тогда перешла бы под юрисдикцию учебного заведения. Увы, без наставника и нужных книг развить эту небольшую искру самостоятельно шансов нет.

Саша внял просьбе отца и прекратил отрабатывать на мне владение огнём, но лишь озлобился ещё сильнее. Теперь его шутки крутились вокруг моей женской участи, как только он осознал, что я не бесполое существо. Пусть я не показывала, как сильно меня заботит будущая независимость, но он словно чуял, куда бить, и жестокая правда теперь жалила не хуже огненных стрел.

Осенью 1933-го он уехал учиться в Москву, и до зимних каникул я могла выдохнуть. Повзрослела и Милочка. Она по-прежнему была ко мне добра и даже в период, когда меня чуть не смешали с прислугой, бегала ко мне то с первой клубникой, выращенной в оранжерее, то с какой-нибудь великой детской тайной — поделиться по секрету.

Увы, на неё начала давить пани Ирэна. Началось деликатное воспитание будущей девушки, аристократки, которой следует очень осмотрительно выбирать круг общения. Ещё один актив, горько подумала я. Милораде Ланской предстоит блистать в лучших столичных гостиных, а вскоре и она своим тщательно продуманным замужеством внесёт вклад в укрепление рода.

Мила не отдалилась от меня, но из-за матери теперь чувствовала вину за свою привязанность, а потому прибегала скрытно. И я тоже укоряла себя: за то, что позволила ей привязаться. Но младшая баричка нравилась Тарье, у неё ведь никогда не было подруг. Я и дала слабину. Из меня-то какая подруга? Я слишком взрослая. Скорее понимающая наставница.

Как это часто бывает, моя доброта впоследствии не принесла им обеим ничего хорошего.

⇺◈⇻

В самой Тюмени наконец-то завершился ремонт фамильного особняка, и по осени, после отъезда Саши на учёбу, Ланские перебрались в город. Я бывала в Тюмени в прошлой жизни, но и близко не могла представить, какой она стала в этой.

Вместо однотипных панельных многоэтажек — добротные дома в три — пять этажей в стиле московского модерна, но с сибирским акцентом: плавные линии, асимметричные фасады, округлые бока, эркеры, башенки, балконы с ажурной ковкой. Барельефы и мозаики с местным колоритом: сцены освоения Сибири, строительства Транссиба. Даже газовые и местами электрические фонари были в виде кедровых шишек.

Пусть ещё далеко не везде был уложен асфальт, но дорожное движение было активным и упорядоченным. По правой стороне трусили лошади с телегами, но хватало и автомобилей, и грузовиков, и мотоциклов. Особенно меня поразил номерной автобус с маршрутом, нанесённым на бок жёлтой краской.

В городке Самарово вдоль берега Иртыша были проложены подгнившие деревянные мостки и листы кровельного железа, в Тюмени же набережная Туры внушала почтение своей ровной геометрией из бетона и гранита.

Город был зелен, чист и ухожен, подсвеченные электричеством витрины сияли мытыми стёклами, а горожане гордо именовали Тюмень «сибирским Петербургом». И ведь во всём этом, как бы ни было неприятно признавать, вновь была заслуга хозяев губернии — графов Ланских…

Им принадлежали судоверфи и станкостроительные предприятия. Кожевенные и пивоваренные заводы; спичечные, писчебумажные и текстильные фабрики. Кирпичное и мукомольное производство, лесопилки, магические и химические лаборатории, артефакторные мастерские… Благодаря Транссибирской магистрали продукция из Тюмени расходилась и в Центральную Россию, и в Среднюю Азию, а Ланские неустанно вкладывались в развитие местной промышленности.

И главным символом могущества Ланских в городе был вокзал. Грандиозное строение в стиле сибирского барокко — шатровые крыши, изразцы, но с привнесёнными элементами того же модерна. Здание отапливалось благодаря городской ТЭЦ (тоже построенной на деньги Ланских), над платформами раскинулись широкие козырьки из стекла и ажурной стали. Отдельный вход, огороженный шлагбаумом с охраной, вёл в павильон со стационарным магическим порталом. Чувствую, плата за проход была далеко не всем по карману…

Ланские были невероятно сильны и силу эту использовали с умом, вкладываясь не просто в производство, логистику и обучение — в прогресс. Магия у них соседствовала с передовыми технологиями, в отличие — теперь из-за резко видимого контраста стало ещё обиднее за фамилию — от ретроградов Барятинских.

С некоторых пор потомственные огневики Ланские вознамерились подмять под себя и зарождающуюся отрасль энергетику, словно всё, что способно гореть, должно принадлежать только соответствующим стихийным магам. В этой реальности уже знали и нефть, и газ — Ланские первыми же и начали искать замену торфу, углю и древесине. Мощные производства требовали всё больше топлива, а на одной магии далеко не уедешь — этот ресурс тоже не бесконечен.

Первая же пробурённая скважина в Тюмени вместо ожидаемой нефти дала минеральную воду. Не знаю, было ли уже в это время понятие «промышленный шпионаж», но сильных магов земли хватало и помимо Барятинских, так что неудивительно, что вскоре Ланские нацелились на недра земель ближайшего северного соседа.

Ничто не могло их остановить, но всё же одной преградой на пути к всемогуществу — единственной, которую даже Ланские не могли одолеть — оставалась Промежуть.

Прорыв случился в начале января, за три дня до Рождества. В этой вариации Российской империи не стали дожидаться революций, чтобы перейти на григорианский календарь и метрическую систему — долго бы ждали, так что случилось это ещё в конце XIX века.

Казалось, трезвонила вся Тюмень, объединённая в телефонную сеть уже с двумя тысячами номеров.

— Прорыв! Прорыв! — доносилось из магических громкоговорителей: система оповещения тоже была на высоте. — Без паники! Прямой угрозы городу нет! Повторяю…

Открывшийся разлом — Ялу́торовский — находился в семидесяти километрах от Тюмени. А в небе за окном уже ревели моторы бипланов и низко гудели неспешные автожи́ры — предшественники вертолётов. В городском особняке Ланских суматохи не случилось: прорыв ожидался, здесь о нём узнали первыми, а граф со своим отрядом уже был у разлома.

Проходя мимо гостиной, я услышала телефонную трель и до отвращения знакомый голос:

— Да, отец? Да, уже вернулся на каникулы… только что. Дай координаты… Что значит «нет»⁈. Отец!.. Рогова?.. Да, он тут… сейчас…

Дальше посыпались сухие, как горох, реплики офицера: «Да. Нет. Да. Так точно. Принял». Я встала в дверях, уже не таясь. Александр Ланской кипел от негодования. За какие-то четыре месяца он резко прибавил в росте, черты лица заострились и стали хищными. Рогов, положив трубку, метнул на барича лишь один взгляд, и тот вытянулся по струнке с немым вопросом в глазах.

— Пока непонятно, — нахмурившись, сказал Рогов. — Разлом стоит открытый, но оттуда ничего. Было несколько тварей, но те едва ли не сами подохли, как только выползли наружу. Подмоги не просят, а тебе граф ехать запретил, если с первого раза не дошло. Ждём, но пока чисто.

И задумчиво повторил, глядя в никуда:

— Слишком чисто…

И мы ждали. Напряжённое молчание в доме вскоре сменилось нескрываемым облегчением и уверенностью, что на этот раз пронесло. Промежуть в кои-то веки дала сбой, и живыми вернутся все до единого — сражаться-то не с кем. Хоть и без добычи, но собственная жизнь — сама по себе бесценный трофей.

А через три дня, в канун Рождества, заснеженный сад перед особняком усыпали красные пятна наполовину облезших и будто выпотрошенных кем-то на лету мёртвых снегирей.