Эту дату я запомнила на всю жизнь: 11 мая 1933-го.

Накануне Тарья немного раскапризничалась, но я её понимала: накопилась усталость, да ещё мы немного простыли. Рогов всё так же нещадно гонял, для него слабость тела означала лишь слабость духа, не более.

Тарья взрослела, она начала понемногу разбираться в оттенках человеческих отношений, и неожиданно её стали задевать слова осмелевших служанок. Прежде, ещё у Барятинских, когда она просто не понимала, на что можно обидеться, было проще.

Я и дала ей послабление, позволив вдоволь полакомиться сырой говяжьей печенью. Вогулы пьют как свежую оленью кровь, так и делают из неё пресные лепёшки, смешивая с мукой и обжаривая в рыбьем жире. Нередко добавляют в тесто измельчённые мозги или другие внутренности животных. О таких «деликатесах», как сырые оленьи глаза, я старалась не думать. А вот Тарья, наоборот, думала в последнее время слишком часто.

Кормили у Ланских по-прежнему хорошо, но вчера Тарье просто до истерики хотелось сырого мяса, и я пошла ей навстречу.

Живот, отвыкший от суровой пищи, скрутило ещё с вечера, и я промаялась всю ночь, но утром — хоть тушкой, хоть чучелком — а на пробежку как штык, если не хочешь получить дополнительный десяток кругов от Рогова.

— Барятинская, сопли подбери! Ноги едва волочёшь. — Рогов сразу заметил мою слабость.

— А с такими короткими да кривыми обрубками оно и неудивительно, Дмитрий Дмитриевич, — тут же съязвил старший барич.

Александр нередко и сам тренировался по утрам, предпочитая тот же парк, будто других мест ему было мало. Я обычно не оставалась в долгу, но сейчас так тянуло живот и ломило поясницу, что было не до перепалок.

Я споткнулась на пригорке, через который пробегала уже тысячи раз, не удержала равновесие, кувыркнулась и приземлилась попой на острый белый гравий, зашипев от боли.

— Чего расселась? Встала, два круга сверху. — Рогов был неумолим.

— Помочь, вогулка? — крикнул Александр.

Знаю я его помощь… Если не успею увернуться, то снова придётся чинить прожжённую одежду. Своими ручками. Бытовая магия? Ха. Теперь это только для господ.

А я, похоже, увернуться не успею. Да как же ты надоел, гадёныш… Уже шестнадцать лет балбесу, а детские забавы всё никак не наскучат. Ничего, Таш, терпи, осенью он наконец свалит в московскую академию, и мои мучения закончатся.

В меня полетел град огненных стрел, я неуклюже перекатилась на живот, и лёгкий майский ветерок вдруг отозвался неприятным холодком в районе ягодиц. Этакое противное забытое ощущение из глубокого детства: когда просыпаешься ночью оттого, что под тобой сначала горячо, а потом становится холодно и мокро…

Я с ужасом прислушалась к ощущениям: да, промеж ног действительно текло тёплое и липкое, а в нос ударил характерный тяжёлый запах с металлическим привкусом. Стрелы вонзились в землю, обдав меня каменной крошкой, и тут же растаяли.

— Фу, вогулка, да ты никак обделалась со страха! Какая мерзость…

Ланской подошёл ближе и с брезгливым любопытством рассматривал тёмное пятно, расплывающееся на моих серых тренировочных штанах. Я потрогала промокшую ткань, поднесла руку к глазам…

— Кровь… — испуганно прошептал Стась. — Саша, у неё кровь… Она не того, не обделалась… Она, кажется, поранилась…

Белый гравий рядом, куда я приземлилась после падения, тоже был красным.

Чёрт…

Чёрт, чёрт, чёрт!

Как же я раньше не догадалась… И ведь все признаки в последние дни были налицо: и припухшая, вдруг наметившаяся грудь, и слабость, и нервозность, которую я списывала на усталость Тарьи. Да я и сама стала плаксивой и внезапно чувствительной даже к Сашиным оскорблениям, хотя его детские выпады никогда раньше меня не задевали.

А всё оказалось куда проще. Гормоны, мать их. И живот крутило не от несварения. Отвыкла от женских дел за последние семь лет, оказавшись в теле ребёнка, и даже подумать не могла… А ведь нам с Тарьей было уже около тринадцати.

— Пфф, оцарапала задницу, вот так беда, — пренебрежительно бросил Александр. — Вогулы же толстокожие, что твои моржи, такую шкуру пробить — это ещё постараться надо. Ничего, сейчас я её полечу, мигом запрыгает… Слыхал, Стась, что раны прижигать нужно? Сейчас я ей болезное место и поджарю…

Дебил. Тупой малолетка. Я стиснула зубы. В руках Ланского уже разгорался огненный шар, а рот Александра перекосило от предвкушения садистского удовольствия. И увернуться больше некуда — с такого расстояния точно не промажет.

Меня затрясло. До того захотелось вмазать ему промеж ног, вцепиться ногтями в лицо, выдрать белые патлы!..

— Хо́тталь ща́лтэн! Сдохни! Да как ты меня достал! — выкрикнули мы одновременно с Тарьей в полном отчаянии.

А дальше произошло нечто непонятное. Подо мной задрожала земля, запрыгали мелкие камешки, сбиваясь в кучку, и вдруг белый гравий взметнулся вверх, насквозь прошив огненный шар и разметав его.

— Сука!.. — взвыл Александр, хватаясь за лицо — острая мелкая щебёнка впилась в его лоб и щёки, чудом не попав в глаза.

И бросился вперёд с явным намерением отпинать меня ногами, но не успел: его оттолкнул плечом подоспевший Рогов.

— Оба — пошли вон! Живо! — рявкнул офицер.

Ланские так ничего и не поняли. А Рогов моментально сложил и кровь на причинном месте, и моё бледное лицо с бисеринками холодного пота, и нехарактерную для меня неуклюжесть на пробежке, и проплешину на равномерно усыпанной гравием дорожке.

Он стянул с себя китель и бросил мне.

— Прикройся и марш в дом. До конца недели от занятий свободна. Ну, или… — Рогов запнулся. — По самочувствию, в общем. Графу доложу сам.

— Эти дела мужчин не касаются, ваше благородие, — хмуро буркнула я, осмелев. — Нечего мой позор по всей округе разносить.

— Касаются, — отрезал Рогов, даже не обратив внимания на хамство. — Инициация мага — не шутки. Хм, так значит, всё же настоящая Барятинская… Зе́мники-то они изрядные.

— … Мага? — не поняла я.

— Дмитрий Дмитриевич, может, Запольского надо позвать? — напуганный и растерянный Стась жался в сторонке, несмотря на приказ Рогова свалить с глаз долой. — Ну, кровь же… Она ведь поранилась…

— Дурак, — беззлобно ответил брату резко покрасневший Александр, бросил на меня осторожный взгляд и, кажется, впервые не знал, как себя вести. — От таких «ран» ещё ни одна девка не померла. Пошли.

Надо же, и до него дошло, как услышал об инициации.

Но… мага? То есть меня?..

«Эсырма́! Эсырма́!» — в панике причитала Тарья, когда я добралась до душевых. Сначала ей казалось, что мы умираем. Узнав же настоящую причину кровотечения, она впала в суеверный ужас.

— Не эсырма, милая, — решительно сказала я. — Всё хорошо. Это нормально. Мы стали взрослой. И ничего стыдного тут нет.

«На людях быть — эсырма! Экве нельзя! Тарья грязная, Тарья духов разгневает, нельзя Тарье в доме быть!». Тарья неожиданно зашлась в истерике и всё порывалась сбежать подальше, мешая мне мыться. В её родном пауле женщины на время менструации уходили в специальный «бабий дом» на окраине — мань-кол, и носа оттуда казать не смели, чтобы не навлечь беду на сородичей.

Пришлось мысленно встряхнуть Тарью и даже прикрикнуть, чтобы успокоилась. Бедный ребёнок. Страшно, понимаю… Но сейчас надо взять себя в руки, решить насущные проблемы, а потом уже читать малышке лекции по физиологии.

Так, штаны и бельё застирать в холодной воде, пока кровь свежая. Смена у меня есть, а вот что бы такое приспособить для решения деликатной проблемы…

Искать не пришлось: в общую женскую душевую вошла Зузанна. Сунула мне в руки рулон грязно-белой ваты и четвертинку старой простыни.

— На ленты нарви, заверни да подкладывай. Стирай и кипяти потом, а новых не дам, а то ветоши на вас не напасёшься. Одёжу испачкаешь — тоже сама, нечего прачкам свой срам подкидывать. За ватой ко мне придёшь, ежели не хватит. А то в лес сходи да мха себе надёргай, — неприятно хохотнула она. — Слышала, инородки вашенские так и делают.

— Разберусь, — сухо ответила я. — Спасибо.

— Ты не спасибкай тут, — огрызнулась она, не умея принимать благодарность. — А вещи собери да за мной. Пане граф так велел. Сегодня, так и быть, отлёживайся.

Зузанна отвела в мою прежнюю комнату и наказала снова жить тут. Вот так щедрость от хозяев. Чувствую, Саша снова будет в бешенстве. Но с чего вдруг такая милость?

Зузанна ушла, однако в коридоре я услышала горестный вздох: «Матка божа, вот и ещё одной теперь всю жисть мучиться…».

Обед мне принесли в комнату: гречку, печёночные оладьи и мочёные прошлогодние яблоки. Заботу от доброжелателя (была это сердобольная повариха, инициатива Зузанны или распоряжение самого графа?) я оценила: все эти продукты были богаты железом и способствовали выработке гемоглобина.

Тарье эти научные тонкости были неизвестны, но у неё было своё природное чутьё: она смела всё подчистую.

А причину этих резких изменений в статусе я случайно подслушала тем же вечером, решив провести его в библиотеке. Из безлюдного обычно коридора донёсся мужской голос, и я вжалась в стену за поворотом.

— Саша, найди себе другую игрушку для битья, — спокойно сказал Ланской-старший. — А вогулку больше не трогай.

— Отец! — вскипел наследничек. — Ты за эту уродку заступаешься⁈

— Эта «уродка» — Барятинская. Теперь это, наконец, доподлинно известно.

— И что⁈ Барятинские больше никто! Какая от неё польза? Никто за неё уже не заплатит! Вышвырнуть эту дрянь, и дело с концом!

— Эмоции, Александр, — сухо ответил граф. — Держи себя в руках, иначе в Москву поедешь не осенью, а через год. Когда мне не стыдно будет представить тебя ко двору. Сила огневика — в умении самому не поддаваться пылу стихии, сколько можно напоминать?

— Прости, отец.

— Так вот. Пусть у Барятинских больше нет прежней власти, но эта девочка — наш актив, Саша. А Ланские активами не разбрасываются.

— И что с неё можно поиметь? Или… А, ты хочешь выдать её замуж? Да кто на эту уродку позарится?

— Уродка или нет, но эта вогулка — всё ещё урождённая княжна. И потомственный маг земли. А это такой ценный товар, что на её внешность никто и не посмотрит, с руками оторвут. Не разочаровывай меня, Саша. Мы ведь уже обсуждали, что и ты в своё время женишься с умом и для пользы рода. Поэтому нагуляйся во время обучения впрок, в Москве для этого есть все возможности, можешь даже после женитьбы продолжить, но будущая супруга — это не про развлечения. Это вопрос престижа и укрепления рода. Надеюсь, мне не придётся заново втолковывать тебе, что чувства в этом деле неуместны. А для Барятинской, пока я её опекун, я немедленно начну подыскивать выгодную для нас партию. Так что не порть моё имущество.

— Я понял, отец, — смиренно ответил Александр. — Но… ты же не собираешься обучать её магии?

— Разумеется, нет. Достаточно и того, что в её жилах течёт нужная кровь, которую она сможет передать наследнику. В Москве хватает богатых влиятельных бездарей, которые спят и видят, как бы заиметь в роду сильного мага и получить право на потомственное дворянство. Поэтому Барятинская останется у нас, а ты, Саша, прекратишь к ней цепляться. Да, и Рогову скажи, что вогулку отныне тренировать не нужно, негоже девице на выданье по его предмагической методе заниматься. Ей это больше не понадобится.

— Стась упрётся, — хмуро сказал Александр.

— Так и найди для брата новый стимул. Тебе целой губернией в будущем управлять, а ты с одним сопляком не справишься?

Ступая на цыпочках, я поскорее ушла, услышав самое главное: планы Ланских на моё будущее.

Я с ними была не согласна.

Но, на счастье или на беду, коррективы в эти планы, никого не спросив, вновь внесла Промежуть.