— На убой вас тут, что ли, кормят? Из-за щёк ушей не видно, глаз и тех не видать — жиром заплыли, — поморщился офицер Рогов. — Да уж, работёнка предстоит…

— У неё не заплыли, это строение лица такое, — тихо сказал Стась. — Просто скулы широкие, и разрез глаз такой, что кажется…

— Пять кругов по двору. Бегом! — рявкнул наставник.

— У него же астма, — вмешалась я. — Вас должны были предупредить…

— Десять кругов. Пошла!

Чтобы не сомневалась, Рогов ещё придал мне ускорение толчком в спину и мне пришлось начать быстро-быстро перебирать ногами. На втором круге я замедлилась, чтобы подхватить задыхающегося Стася.

— На плечо обопрись, — выдохнула я. — Только не останавливайся. И старайся дышать не глубоко, так не надышишься, а толчками: вдох-вдох, выдох-выдох. Спину выпрями, легче будет.

Ни Стась, ни я для бега приспособлены не были. Детские подвижные игры прошли мимо нас обоих. Я была откровенно слаба физически, так как у Барятинских мне постоянно не хватало белка и витаминов. Стась же питался слишком хорошо, у него был лишний вес и спокойный, даже медлительный характер; как будто он и не огневик Ланской вовсе.

Пять кругов мы протрюхали вместе, ещё через пять я свалилась рядом с уже почти отдышавшимся Стасем. Лёгкие и щёки горели, ноги тряслись, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Рядом с моей головой в землю тут же вонзилась тяжёлая металлическая трость и выкованный из того же материала голос отчеканил:

— Обращаться ко мне «ваше благородие». Это во-первых. Во-вторых, когда хотите что-то вякнуть, прежде спрашиваете разрешения обратиться. В-третьих, обращаться пока не разрешаю. Подъём, шаг на месте.

Это был такой разительный контраст по сравнению с остальной учёбой! Не сказать, чтобы и остальные учителя заискивали перед богатыми учениками, но такого себе не позволяли. Граф подбирал для своих отпрысков только лучших, поэтому наверняка был знаком с методами отставного офицера, раз взял его даже контуженным и с серьёзным ранением. Кто он, интересно, такой…

Погоняв нас по двору ещё с полчаса и поняв физические возможности и пределы выносливости обоих, Дмитрий Дмитриевич Рогов милостиво отпустил нас отдыхать. Чтобы со следующего дня устроить нам настоящую каторгу.

Я бы осталась лежать во дворе как есть — расхристанная, на голой земле, с выпученными глазами, но Стасю было ещё хуже. И вот что странно: никто из многочисленных слуг помогать баричу не спешил. Добраться к себе я могла разве что ползком, но всё равно выдавила:

— Вставай. Надо идти, Стась. Нельзя лежать: холодно, заболеешь.

Практически дотащив Стася на себе до спальни, я ещё заставила его снять пропотевшую выпачканную одежду и отправиться в ванную. Мою «работу»-то никто не отменял. И из последних сил переоделась сама. Как только Бронислав Ланской дал согласие на тренировки, мой гардероб сам собой пополнился двумя комплектами тренировочной формы — для улицы и для гимнастического зала.

Втянулись мы где-то на третью неделю. Отныне я вставала в пять утра. В пять пятнадцать начиналась тренировка на улице независимо от погоды. В шесть тридцать: помыться, отнести уличную форму в прачечную, забрать и разнести то, что было постирано с вечера. В семь завтрак. В восемь начинались занятия. Обед. Ещё один урок. Полдник. В пять полуторачасовая тренировка в зале. В семь ужин. После свободное время, снова собрать одежду детей для стирки и в девять тридцать отбой.

Рогов разработал для нас индивидуальную программу, проконсультировавшись с местным врачом Запольским — кстати, тоже магом-огневиком. Гимнастика, бег, закаливание, преодоление препятствий.

Тарья притихла. Она искренне не понимала, зачем махать руками и ползать сначала в грязи, потом по снегу, а вечером ещё кувыркаться в зале, если после этого всё болит и хочется только спать.

Бегать ей не нравилось больше всего. Не видела в этом смысла. Вот если от зверя убегать — то, конечно, другое дело. Ворчала, но терпела. Зато пришла в восторг от стрельбы и метания ножей. Гены, наверное. У меня и в прошлой жизни глазомер был так себе, зато потомственная охотница, стоило ей заполучить эту забаву в полное распоряжение, своей меткостью удивляла даже Рогова.

Со Стасем мы не сдружились. Он был немного странный, слегка отстранённый, себе на уме. Однако после первого же занятия я услышала от него тихое «спасибо». Надо же. Ланской сказал «спасибо», и мир не рухнул.

Наверное, как княжна Барятинская я должна была ненавидеть их всех без исключения. Ланские не один год выжидали, чтобы воспользоваться угасанием югорских князей, а когда подвернулся случай, с удовольствием всадили им нож в спину. Ещё меня очень беспокоил тот факт, что оба раза Ланские оказывались близ разломов в полной боевой готовности. И ладно Уватский разлом — тот открывался стабильно по расписанию, раз в шесть с половиной лет, да и за пару дней до прорыва Промежуть обычно начинала волноваться, были характерные признаки.

Но Самаровского-то разлома прежде вообще не существовало. И оба прорыва были необычайно сильные, как если бы… Как если бы что-то им помогло. Но кто же в здравом уме сам станет ширить разлом? Да и невозможно это, я уже достаточно прочла о Промежути: спровоцировать преждевременное открытие с нашей стороны нельзя. Хотя что я знаю о «можно» и «нельзя» в мире магии?..

Я не ненавидела Ланских. Я была всего лишь Таша из другого мира, а моя вторая половина Тарья была дикой таёжной девочкой. Нас не волновали дворянские интриги и клановые войны. Мы просто хотели жить. И, желательно, жить неплохо.

Ещё я случайно подслушала в библиотеке, что Ланские могут распоряжаться мной лишь до совершеннолетия. А после ничто не мешает мне зажить своей жизнью, особенно если я заложу для неё крепкий фундамент: достаточный объём знаний и умений. Так что эти семь лет я планировала провести с максимальной пользой.

Через полгода тренировки с Роговым дали очевидный результат. Я значительно окрепла, Стась заметно схуднул. За зиму он ни разу не простудился, а приступы астмы почти прекратились. Ему даже стало нравиться, хотя поначалу он не раз запирался в комнате, наотрез отказываясь выходить на утреннюю пробежку. Но Рогов был неумолим.

Строгий режим и дисциплина — вот то единственное, что, по мнению отставного офицера, способно сделать человека из сопли. Поэтому через боль, через усталость, через «не хочу». Моей мотивации хватало на обоих.

Теперь и граф Ланской одобрительно кивал, глядя на среднего сына. Пани Ирэна не могла нарадоваться его окрепшему здоровью. Мои успехи никого особо не волновали, но Милочка — непосредственное дитя — не стеснялась щебетать о том, что видит. А видела она во мне лидера, за которым вдруг потянулся безропотный Стась. «Даша такая сильная! — восхищалась она. — Si courageuse*! Я бы так не смогла!». Остальные прилежно игнорировали её восторги. Ясное дело, кроме неё и Рогова, никто не хотел признавать мою роль в воспитании характера Стася.

Эти наши занятия ужасно злили Сашу. Младшего брата он до сих пор называл «хлюпиком», но беззлобно. Семейные узы у Ланских были крепки: была и любовь к детям, и уважение к родителям, и забота о братьях и сёстрах. Сашу нервировало моё незаметное влияние на Стася. Да, Стась тянулся за мной, я была его главным мотиватором. Когда я простудилась перед Пасхой и пролежала с температурой почти неделю, он наотрез отказался заниматься один, впав в натуральную истерику.

Именно эта зависимость — и Стася, и Милочки — от инородки-заложницы и бесила наследника. Раньше я была для него просто ничтожеством, представителем «старой крови», у которой давно следовало отнять титул и земли в пользу нового дворянства, на чьих плечах теперь и стоит империя. Сейчас же к родовой ненависти примешалась ещё семейная ревность.

Он снова не давал мне прохода, упражняясь в злословии. Надо сказать, за полгода он в этом поднаторел. Он страсть как хотел задеть меня, обидеть, чтобы я вышла из себя или убежала в слезах. Такой радости я ему не доставила ни разу.

Пару раз Саша сунулся на наши занятия, желая лично проверить, «на что эта вогулка способна», но Рогов его прогнал. У нас были разные не только возрастные и физические категории, но и сама природа способностей. У Александра его огненная магия уже органично сплелась с боевыми навыками, а у нас со Стасем ещё даже намёка на пробуждение стихии не было.

Что не мешало Александру отрабатывать на мне магические способности при каждом удобном случае. Поджечь подол юбки, опалить кончики кос — обычное дело. Увы, ответить мне ему было нечем. И не каждый раз находились вазы с цветами под рукой, чтобы от души плеснуть водой в ухмыляющуюся рожу. То есть, конечно, предупредить возможный пожар.

По весне пришли нехорошие новости из моих мест. Тот промежутский разлом под Самарово открылся снова, и снова Барятинским не хватило сил его сдержать.

Событие подробно освещалось в прессе — кто же, интересно, доплатил, чтобы раздуть скандал? Дотошные щелкопёры с подачи известных недоброжелателей выяснили: княжеский род обеднел настолько, что был вынужден взять большой заём у казны под залог нескольких волостей. Но так как отдавать им, скорее всего, будет нечем, то через пять лет стоит ожидать большой земельный аукцион, а должность Югорского генерал-губернатора, возможно, освободится ещё раньше.

Как только стало ясно, что Барятинским уже не выплыть, отношение ко мне резко поменялось. Я перестала быть заложницей некогда великого рода. А стала бесполезным придатком рода окончательно разорённого и ничтожного. И жизнь моя больше не стоила ни копейки. Но пока Самарово ещё обладало хотя бы этой призрачной официальной независимостью, то и моё пребывание в Тюмени ещё катилось по инерции по старой колее…

Я с нехорошим предчувствием ждала изменений. Вероятнее всего, меня бы со временем понизили до бесплатной прислуги. И к этому постепенно шло: мне начали хамить служанки, мой завтрак ввиду ранних тренировок перенесли на кухню. Летом 1932 года приехали дальние родственники Ланских, которых нужно было где-то разместить, а я теперь, по мнению Зузанны, вполне могла делить комнату с работницами, а не занимать отдельную. После отъезда гостей комнату мне не вернули, зато накинули обязанностей.

Всё катилось по наклонной, и вскоре моё положение грозило стать ещё хуже, чем было у Барятинских…

Если бы не один унизительный случай, который внезапно придал новую ценность моему никчёмному в глазах Ланских существованию.

* * *

*Si courageuse (фр.) — такая смелая.