17–46

Заранее поменял я лишь брюки на штаны с заплатами, благо те большей частью прикрыл плащ, а полностью переоделся уже в закутке неподалёку от Торговой переправы. Мешок со своей одёжкой засунул в узкий зазор между сараями, но и потом на Заречную сторону не пошёл и перво-наперво съел печёную луковицу, а затем окропил дешёвым ромом пальтецо. Ещё и хлебнул его, прополоскал рот. Полштофа крепкого пойла сунул в карман, взамен достал жевательный табак. Заранее репетируя лёгкую дрожь пальцев, развернул бумажку и сунул пластинку в рот, начал работать челюстями и тогда уже вышел на улицу. Сплюнул коричневую слюну и зашагал к мосту, постепенно вживаясь в образ престарелого ухаря, прожаренного южным солнцем и просоленного морскими волнами.

Фетровую шляпу опустил пониже, а как в очередной раз харкнул под ноги, так ещё и поднял шарф, полностью прикрыв им низ лица. Одни только глаза и остались на виду. А глаза — обычные.

Работал я и с духом — не просто закрыл исходящие от него возмущения и спрятал метку, но ещё и припорошил образовавшуюся пустоту эманациями тьмы, благо после седмицы упражнений стал чувствовать эту грань своего аспекта куда отчётливей прежнего. И вот уже не тайнознатец идёт и не странное существо, напрочь лишённое ауры, а бедолага с въевшимся в душу проклятием, застарелым и не слишком опасным. Не подкопаться, не опознать!

Крюк вышел изрядный, вышел к заведению Жилыча уже в густых сумерках, но выжига-ростовщик жил над лавкой и поэтому работал допоздна. По вечерам люди одолжиться точно так же приходят, а то и даже чаще нужду в деньгах испытывают. На Заречной стороне — так уж точно.

Шагал я медленно и вразвалочку, а поднявшись на крыльцо, ещё и постоял, отдуваясь. Распахнул дверь без стука, с опущенной головой прошёл в лавку, где за широким прилавком чаёвничал Жилыч. Через такой прилавок не перегнёшься и в шею ростовщику не вцепишься, а попытаешься — мигом костолом рядом окажется и залитой свинцом дубинкой врежет. Угу, и Карп, и его дубинка обнаружились тут же.

Магические искажения? Замер на миг, но ничего такого не уловил. Правда, мог и не почувствовать, поскольку поднятые щиты и окутавшая их чернота сказывались на восприятии не самым лучшим образом.

— Не подаю! — заявил при виде меня хозяин лавки.

— Не побираться пришёл, — с одышкой произнёс я чужим надтреснутым голосом, пересёк комнатушку и с облегчением плюхнулся на стул. Тут нисколько не играл — так нервишки расшалились, что даже ноги дрожать начали.

Сухонький ростовщик с чуть желтоватым костистым лицом и волосами вперемешку седыми и чёрными потянул носом воздух и скривился.

— Выкинь его! — приказал он костолому, но тот с места не сдвинулся, поскольку за миг до того моя рука достала из кармана револьвер.

— Бах! — глухо выдохнул я через шарф, взвёл курок, нацелил на Жилыча указательный палец и повторил. — Бах!

Ростовщик остался невозмутим. Отпил чая, попытался заглянуть под шляпу, спросил:

— Грабить пришёл?

— Нет, якорь тебе в зад! — хрипло хохотнул я, отвернулся, чуть приспустил шарф и сплюнул на пол комочек жевательного табака. — Кой-чего продать, — сказал, вновь прикрыв низ лица.

— Пушка тогда зачем?

Рука с револьвером начала дрожать, упёр её в прилавок.

— За такие вещи чаще сталью и свинцом платят, а они мне без надобности. Золотишком возьму, хех-хе…

Прервался перевести дух, и Жилыч предупредил:

— Краденого не скупаю!

— Пасть захлопни, выжига! — ласково потребовал я и цыкнул на слегка изменившего свою позу костолома. — Замер, краб! Шелохнись ещё, и пальну!

— Начнёшь стрелять, и сам тут ляжешь, — резонно заметил Жилыч.

— Зато быстро! — оскалился я и перешёл к делу: — Ладно, посмеялись и будет! Был у меня закадыка: Ян Простак. Слышал?

Ростовщик и бровью не повёл, невозмутимо бросил.

— Нет.

— Он же Морячок, он же Мокрый, он же Боцман…

— Не знаю такого!

Я эти уверения пропустил мимо ушей и продолжил:

— Привёз он кое-чего в Черноводск на продажу пару лет назад да сгинул с концами. Ни слуху ни духу.

— Бывает! — хмыкнул Жилыч, по-прежнему не выказывая ни обеспокоенности, ни заинтересованности.

— Ну вот и решил я эту крысу сыскать, а оказалось — и не крыса Мокрый вовсе. Легавый за его голову награду стребовал.

Это я проверил и потому знал наверняка: деньги Горан Осьмой получил за мертвеца. Не потащил во дворец правосудия живым — прикончил, дабы утаить ото всех «Трактат о путях неведомых».

— Утомил! — досадливо поморщился ростовщик. — Говори, чего надо, или проваливай!

— Сказал же: денег надо! — рыкнул я, и слова продрали глотку, меня скрутил приступ отнюдь не наигранного кашля — показалось даже, будто ещё немного и лёгкие выхаркаю. Оно и немудрено: всё ж для убедительности понемногу пережжённой в черноту небесной силой выдыхал.

Пока приходил в себя, держал револьвер на весу, и пусть ствол его заметно подрагивал, Карп дурить не рискнул. Решил, наверное, что сам дуба дам. И не угадал.

— Ты, выжига, босяков малолетних подряжал за Мокрым следить. Это я наверняка знаю, ибо болтливы и хвастливы они безмерно, а ещё всё подмечают. На разыскном листе моего дружочка срисовали, ну и не удержали языка за зубами. А я прознал…

Жилыч спокойно выслушал меня и пошёл в отказ:

— Не было ничего такого.

— Ну ты ж не для себя Мокрого искал! — Я попытался усмехнуться, но вновь закашлялся. — Ты парочке ухарей услугу оказал. Вот они босяков и настропалили! Книга им нужна была! Книга, в которой и у меня доля имеется!

— Уходи! — потребовал ростовщик. — Я с жульём дел не имею!

— Так я без претензий! — чуть сбавил я напор. — Не вымогать пришёл, а продавать. Книга та ухарям не досталась, её охотник на воров к рукам прибрал. Босяк и об этом разболтал, прежде чем сгинуть…

Чем дольше я ломал комедию, тем сильней меня била нервная дрожь, в какой-то момент даже возникло опасение, что сорвусь и всё испорчу, но обуздал эмоции, продолжил рассказ:

— Охотник на воров тоже пропал. Искали его многие, да не нашли. Никто ж о книге не знал. Ну а я ухватил ниточку. Седмицу на то убил, но — отыскал концы!

Жилыч заинтересованности не выказал и тут, точнее — попытался её скрыть.

— Да о какой книге ты всё толкуешь? — ворчливо пробрюзжал он.

Клюнул! Как есть — клюнул!

— Книгу мы за морем в храме антиподов… отыскали, — произнёс я, запнувшись на последнем слове, но сделал это напоказ, с откровенной усмешкой. — Такую с другой не спутаешь: костяные накладки, красные камушки, страницы из человеческой кожи. Но самое главное — она как солнце, которое сквозь пыльную тучу светит. Оранжевое и чёрное. Жжёт и сушит. Только Мокрый и согласился её покупателю отвезти, других дураков не нашлось.

И в этот момент меня коснулась чужая воля — коснулась и сгинула прежде, чем её успела замарать чернота, а сам я разобрался в характере воздействия. Не понял даже, задействовал Жилыч какой-то амулет или в задних комнатах его лавки притаился тайнознатец.

Быть может, ростовщик вовсе не изображает невозмутимость, а и в самом деле целиком и полностью уверен в собственной безопасности?

— Название есть у неё? О чём она?

— Да без разницы название! — подался я над прилавком. — Плевать, о чём! Я не книжник! Главное, что она целое состояние стоит! Мне долю в тысячу целковых положили! Тысячу!

Тут я ничем не рисковал — если даже и завысил цену, то именно так любой ухарь на моём месте бы и поступил.

— Найди да продай! — вновь вроде бы потерял интерес к разговору ростовщик.

— А я и нашёл, только руки коротки достать! А у тебя на неё покупатели есть. Ты с них втрое больше возьмёшь!

— Втрое от чего?

— Мне тысячу положили, — повторил я. — Но соглашусь на половину.

— Сдурел⁈ — возмутился Жилыч. — И лицо открой! Чего таишься, как тать в ночи?

Я рассмеялся, но вышел сущий скрежет — ростовщика даже передёрнуло, да и костолом его поморщился.

— Вы ж меня искать станете, а я пожить хочу! Одёжку скину и уйду.

Ростовщик покачал головой.

— И зачем бы нам тебя искать, если по рукам ударим?

— Так не поверите же, что язык за зубами держать стану.

— А ты станешь?

— Пока при деньгах буду, никто от меня и слова не услышит! Так что не скупись, выжига, монету гони!

Жилыч на миг задумался, потом заявил:

— Через три дня приходи, попробую покупателя найти.

— Медузу тебе в глотку! — ругнулся я. — Мне деньги сейчас нужны, а не через три дня! Да и тебе тянуть не с руки! Того охотника на воров пепельные искать взялись. Как пить дать — пронюхали что-то! Давай! Отпирай кубышку! Не томи, душа горит!

— Как его звали? — спросил ростовщик после недолгой паузы. — Охотника на воров?

— Гораном Осьмым, — ответил я без заминки. — В Чернильной округе жил, там его и попытались прищучить, когда он награду за Мокрого получил, да отбился и ушёл. Хочешь знать куда — плати!

В деньгах я не нуждался, но роль намеревался выдерживать до конца — поэтому, когда Жилыч пошарил под прилавком и выставил перед собой столбик в десяток червонцев, точно сплюнул бы на пол, если б не закрывавший лицо шарф.

— И босяка, который Мокрого выследил, он туда же увёл, — добавил я, вроде как не обратив внимания на золотые кругляши. — И больше их никто не видел. Сам бы там пошуровал, но шансов нет. Сгорю!

Ростовщик понял намёк верно и выставил к первому столбику ещё один.

— Это всё!

— Не жмись, хрыч! — рыкнул я. — Вы ж точно меня сыскать и ободрать попытаетесь! Уверен же, что денежки обратно вернутся, так и не скупись! Пять сотен моя сказочка стоит! Пять!

— Не стоит она того! — парировал Жилыч, состроив презрительную гримасу. — Пока что она и гроша ломаного не стоит! — Он потянулся смести червонцы с прилавка, но передумал и наклонился, лязгнул железом.

— Не дури! — прошипел я, уже не играя на публику, а всерьёз напрягшись. — Пристрелю!

Перевёл ствол револьвера на ростовщика и сразу вновь взял на прицел костолома. Встал, попятился, и тут Жилыч бухнул на стол кошелёк, пузатый и увесистый, звякнувший серебром.

— Ещё полсотни или около того. Больше ни гроша не накину! — объявил он и взял чашку с остывшим чаем. — Получишь, если хоть что-то полезное скажешь!

Я сделал вид, будто успокоился, хотя на деле разнервничался пуще прежнего.

— Осьмой в должниках у алхимика одного из Чернильной округи ходил. Вот именно к этому магистру он после нападения и пошёл. И босяка с собой увёл. Там оба и сгинули! Да и тот магистр отшельником вскорости стал — который год уже из дома носа не кажет!

Ростовщик передвинул деньги через прилавок и потребовал:

— Имя!

Я суетливо сцапал столбик червонцев и ссыпал их в карман пальто, потянулся за другим и сказал:

— Магистр алхимии Сурьмой прозывается! — Вторая сотня отправилась вслед за первой, и я с кошельком в руке попятился к входной двери. — Дом в Букварском переулке, найдёте!

— Найдут! — с хмурым видом изрёк Жилыч.

— На пятки только не наступайте! — попросил я, вновь ощутив лёгкое касание чужой воли. — Хоть отойти дайте!

— Да кто ж тебя держит? — удивился ростовщик, и в его словах прозвучала плохо скрытая угроза. Захотелось пальнуть ему в голову, насилу сдержался.

На улице к этому времени уже успело стемнеть, большинство лавок стояли с закрытыми ставнями окнами и витринами, сдвинули уже и створки базарных ворот, в которые упирался проезд. Прохожих — почти нет, в толпе не затеряться.

Уйти я мог только в одну сторону и почти не сомневался, что на ближайшем перекрёстке меня уже ждут, но заспешил в том направлении, на ходу пытаясь понять, откуда именно тянется чужое внимание. И — не смог. Сообразил лишь, что это не взгляд, а проявление неких поисковых чар: будто бы незримая паутинка приклеилась, и паук теперь точно знает, где искать жирную глупую муху.

А что я не муха, а москит — то никакой роли не играет. Вскроюсь — проиграю! Пусть даже всех преследователей и порешу, но своего уже точно не добьюсь.

Вот же, черти драные, ситуация!

Магические барьеры вкупе с удерживаемой ими чернотой самым серьёзным образом ограничивали моё восприятие, а избавиться от них не было никакой возможности — дотянутся поисковые чары до духа, и всей маскировке конец. Уж простеца от тайнознатца их хозяин точно отличить сумеет!

Шагал я суетливо, но всё так же вразвалочку, не выходя из образа бывалого моряка — правда, выдерживал роль только лишь до тех пор, пока не поравнялся с узеньким проходом меж домами. Ну а как юркнул в него, так и припустил со всех ног!

Чужак непременно бы заплутал в лабиринте переходов и дворов, да и мне пришлось перемахнуть через установленную кем-то калитку, которой тут раньше не было, но добрался до соседней улицы, а там — в подворотню! Проскочил проходной двор и под чей-то требовательный окрик рванул дальше. За спиной послышались быстрые шаги, и вот уже — берег!

Выскочил я на него в стороне от сгоревшего обиталища Барона, с разбега перебрался через наметённый ветром сугроб, а на схваченной ледком реке снега уже не было, разбежался и — скольжу! В здравом уме за мной никто не сунется — трещит же под ногами, прогибается! Я и сам бы такой способ переправы вовек не выбрал, если б летать не умел, но вот загнанный в угол ухарь мог и рискнуть.

Да точно бы рискнул!

Бежать!

Магические способности я задействовать не спешил и в подражание конькобежцам начал лёгкими скользящими движениями продвигаться вперёд. На берегу завопили — оглянулся, но в темноте ни черта не разобрал. Меня, по идее, тоже теперь никому не разглядеть, только вот чужое внимание как прикипело, так и не отпускает!

Или прикипело оно вовсе не ко мне? Или следящий амулет подсунули?

Захотелось заглянуть в полученный от ростовщика кошелёк, но останавливаться не стал и вместо этого охватил магическим чутьём карман. И — точно! Колыхаются чары, растекаются, марают!

Следящий аркан странного аловато-сизого оттенка уже начал смешиваться с чернотой, а вот до моего духа покуда ещё не дотянулся, и возникла мысль спалить его своим порченым пламенем, но вместо этого я расстегнул пальто, сорвал с себя и зашвырнул в темневшую чуть поодаль промоину. Попал, и то мигом ушло под воду, утянутое на дно тяжестью револьвера и монет.

Жалко их? Ещё как! То ж не чужое, то моё!

Но твёрдо решил всё сделать чисто, вот и отбросил сомнения, а после отбросил и обвивавшую меня черноту.

Прочь!

И — скинул поисковые чары, не позволил тем дотянуться и замарать дух. Провалился ухарь в промоину, вот и сгинул. Не свезло лихому человечку. Бывает!

Избавившись от шляпы и шарфа, я неосторожно перенёс вес на одну ногу, и по льду побежала трещина, только уже не страшно! Лечу!

До закутка со своей одеждой я добрался, избежав и внимания стражей порядка, и просто любопытных взглядов, коими непременно одарили бы молодого человека без верхней одежды и головного убора прохожие, не укройся тот мороком. Ну а от встречи с тайнознатцами Царь небесный уберёг, вот и унёс ноги.

В Букварский переулок пришёл замёрзшим, с нервно колотящимся сердцем и непередаваемо мерзким привкусом во рту — пожалел даже о выброшенной бутылке рома. С чердака как обычно доносились весёлые голоса, и захотелось подняться, выпить чего-нибудь горячительного или хотя бы просто горячего, но не рискнул показаться на глаза Бахарю и его собутыльникам со своими зелёными, а не фиолетовыми радужками.

У себя, ещё даже не растопив печурку, поглядел в окно на особняк Сурьмы, но с тем никаких изменений покуда не случилось; остался прежним и характер магических возмущений защитной формации.

Вроде бы и глупо было иного ожидать, но некоторое разочарование я всё же испытал, а ещё приметил выглянувшую в прореху облаков почти идеально круглую луну. Завтра — полнолуние, и где там моя ведьма?

Тяжко вздохнув, я разжёг огонь и засыпал в печурку угля, после чего залез под холодное одеяло. Привычно поёжился, устраиваясь поудобней, потом закрыл глаза и почти сразу провалился в забытьё, а приснилось — нет, не счастье, да и не уверен вовсе, что это был всего лишь сон. Просто ощутил вдруг, как внутри заворочалась колючая обжигающая тяжесть. Попытался сделать вдох — и не сумел, а потом из солнечного сплетения, разрывая плоть, проклюнулся кровавый росток. Его корни проткнули лёгкие и оплели кости, начали рвать внутренние органы, потянули жизнь. Проклятие удлинилось и потемнело, обернулось фиолетово-чёрным чертополохом с пурпурными прожилками и серебристой паутиной. Ну а потом бутон распахнулся, и оттуда на меня взглянула луна.

Черти драные, всё же кошмар!