17–45

Обед прошёл в тёплой дружеской атмосфере: все ели молча, никто ни с кем не разговаривал, никто друг на друга не смотрел. Разве что Божана время от времени кидала полные презрения взгляды на Кабана, да ещё Догада украдкой пихала того локтем в бок, дабы не тянул суп с ложки.

Дарьян отобедал первым, после чего к себе уходить не стал и с независимым видом перебрался на диванчик. От десерта он отказался, а вот остальные отдали должное купленным мной пирожным — даже тётка Лилии чуток подобрела. Правда, не преминула сразу позвать:

— Поднимись, трудник!

При людях выяснять с ней отношения я не стал и беспрекословно поплёлся к лестнице, но вот уже на третьем этаже счёл нужным отметить:

— Я не могу дневать здесь и ночевать, сударыня!

— И не придётся, — заявила Божана. — Особенно ночевать!

— Тогда зачем я вам понадобился?

Ответом мне стал указующий жест на пентакль.

— Приступим!

Я мысленно ругнулся, прихватил с дивана подушку и трактат о врачевании порчи и уселся в центр пентакля. Так в нём пару часов и провёл, то читая, то медитируя, а как начало смеркаться и меня отпустили, к себе потянула Лилия.

— Да не стану я тебя соблазнять! — фыркнула она, когда я прикрыл за собой дверь. — Не бойся!

— Чего тогда?

— Перебрось мне мысленный образ своего атрибута! — попросила вдруг барышня. — Хочу понять, как его представляешь ты сам, а не как его видит тётушка.

— Зачем?

— Должна же я понимать, с чем именно имею дело!

Я задумался ненадолго, потом сказал:

— Сперва поклянись, что ни с кем пониманием моего атрибута не поделишься и не используешь это знание мне во вред.

— Тогда ты пообещай не распространяться о содержании наших с тобой бесед.

Ну и поклялись, да.

Сразу после ужина покидать дом я не стал и для начала спустился в подвал, заперся в каморке под лестницей, переоделся и походил там, свыкаясь с новым образом.

— Меня зовут… — задумался на миг, затем взмахнул рукой: — К чёрту! Никто меня не зовёт! Вот и к тебе сам пришёл! За Мокрым должок немалый остался, да сгинул он, бают. Но ты подряжал босяков его пасти!

Рука с револьвером вверх.

И так дальше, и так раз за разом. До ломоты в мышцах и саднящей глотки. С духом я работать не рисковал и застарелое поражение проклятием не изображал, решив для начала сосредоточиться на лицедействе. Нужно было разыграть всё как по нотам, чтобы комар носа не подточил. Слишком многое стояло на кону.

Когда поднялся наверх, наткнулся в прихожей на Дарьяна. Тому точно было любопытно, какого чёрта я столько времени проторчал в подвале, но он ещё был обижен, поэтому от расспросов воздержался.

— Как обстоят дела с формацией? — сам поинтересовался я у него.

— С этой-то? — буркнул в ответ книжник. — Закончим на седмице или в начале следующей.

Мы кликнули Кабана, чтобы запер за нами дверь, и покинули дом, а во дворе я спросил:

— Что ты знаешь о лиловом аспекте?

Дарьян пожал плечами.

— Порча, только нацеленная на самые низменные эмоции. Пурпурный аспект — это кровь и гниль. Фиолетовый — плоть и разложение. Лиловый — похоть и наваждение.

Я кивнул.

— Осторожней с Лилией.

Дарьян вспыхнул будто порох.

— Да она мне и даром не сдалась!

— Не о том речь. Просто если тебя вдруг к ней потянет, вспомни об этом разговоре.

Книжник передёрнул плечами, ну и разошлись в разные стороны. Не знаю, куда направился мой товарищ, а я завалился в съёмную комнату, растопил печь и поглазел чуток на особняк Сурьмы, а после лёг спать с ясным осознанием того, что время утекает, будто вода сквозь пальцы, но спешка лишь всё испортит.

Торопиться нельзя!

Вот так без малого следующие две седмицы и прошли. Являлся на ежедневные осмотры к Дане, наведывался в университет, позволял копаться в своём духе Божане, уделял время Лилии и боролся с искушением помочь ей с обманом родичей из младшей ветви, штудировал трактат о врачевании порчи и вживался в образ вернувшегося из-за моря ухаря, битого жизнью и траченого проклятием. А за день до полнолуния решил: баста! Нельзя больше тянуть и медлить, надо поторапливаться! Иначе опоздаю.

Впрочем, не бездействовал и до того: выбирался поздними вечерами из дома в образе престарелого головореза, гасил производимые духом возмущения, наведывался на Пристань и в Яму, посещал такие места, куда добропорядочному обывателю дорога была заказана, спрашивал о таких людях, коих лучше бы вслух и не упоминать вовсе. И пусть речи заводил исключительно об ухарях, много лет назад сгинувших на каменоломнях, зарезанных в глухих подворотнях или станцевавших с пеньковой вдовой, несколько раз меня пытались взять в оборот, однажды даже пришлось пальнуть в потолок, но ушёл чисто.

Попутно я наводил справки о Яне Простаке, известном также как Мокрый, Моряк и Боцман. Интересовался не только им самим, но и теми, кто вёл с этим пройдохой дела, а в последний день даже поспрашивал о Горане Осьмом. Подготовил почву — не подкопаешься. Проверять начнут — отыщут следы. Следы отыщут, меня — нет.

Утром я наведался в представительство школы Пылающего чертополоха, а затем по заведённому обычаю отправился на завтрак, вот только вместо привычного сборища застал в гостиной незнакомого молодого человека, севшего за стол в расстёгнутой лисьей шубе. Глаза его показались острыми и шершавыми, будто пошедшее трещинами бутылочное стекло, и оттенок у них тоже был — матово-стеклянный.

Что передо мной аспирант, я понял и сам, а выскользнувшая с кухни Догада шепнула:

— Родич Волота!

Семейное сходство было очевидным, да и незваный гость развеял последние сомнения, представившись:

— Волезар из дома Сорванных в агонии глоток!

Тон его ясно дал понять, что мне стоит если и не согнуться в раболепном поклоне, то впечатлиться до глубины души, но я лишь буркнул в ответ:

— Очень приятно, — после чего избавился от плаща и котелка, уселся на стул напротив и уточнил: — Явились вступить в права наследования?

Такого приёма родич Волота точно не ожидал, его аж передёрнуло.

— Нет! — прошипел молодой человек. — Не только за этим!

«И двадцати нет, а уже аспирант», — мысленно посетовал я на собственную бездарность и бесстрастно уточнил:

— Тогда позвольте узнать, что именно привело вас сюда.

Волезар качнулся вперёд своей волей, и уши заложило от мерзкого скрипа железа по стеклу, но я загодя отгородил свой дух от внешних возмущений, поэтому даже не поморщился.

— Я требую объяснений, почему убийство моего брата осталось безнаказанным! — отчеканил дворянчик.

— Ваш брат погиб на дуэли, — ограничился я фактом, не требующим каких-либо пояснений.

— Дуэль была не до смерти! Почему убийцу не призвали к ответу? Где секундант моего брата? Я желаю его видеть!

Волезар раскраснелся, накручивая себя, и я решил, что ему от силы восемнадцать. Захотелось послать дворянчика к чёрту, но сдержался и спокойно произнёс:

— Секундант подавал ходатайство о привлечении Цареслава из дома Огнедуба к суду, но оно было оставлено без движения.

— Это лишь слова! — рыкнул родич Волота, едва не пустив при этом петуха.

— Соответствующий документ приобщён к бумагам вашего брата, — возразил я сухим языком судейских крючкотворов, чем лишил собеседника одного из главных его козырей.

— Вы всё равно должны были отомстить за смерть товарища!

— Мы действовали в полном соответствии с буквой и духом закона, не говоря уже о том, что не товариществу бодаться с дворянским домом.

— А придётся!

— В самом деле?

— Так и есть! — процедил Волезар. — С этого момента я беру руководство товариществом на себя!

Захотелось выпотрошить юнца, насилу сдержался. Промедлил миг, лишь после этого сказал:

— Доли Волота недостаточно для принятия единоличных решений.

— Плевать на долю! — скривился аспирант. — Не знаю, как обстоят дела в вашем захолустье, а у нас дворяне имеют главенство в товариществах вне зависимости от размера паёв всякого быдла!

Внутри заворочался колючий ядовитый цветок, но я обуздал злобу и эмоций не выказал, между делом отметив, что становлюсь слишком уж раздражительным.

— Честно говоря, не вникал в такие тонкости, — проговорил нарочито скучающим тоном, — но в нашем захолустье правом голоса в церковных артелях обладают лишь трудники.

У юнца аж глаза на лоб полезли.

— Мой брат вошёл в церковную артель? Вздор!

— Трудником он не стал, но — да, вошёл.

— Не верю!

— Бумаги в комнатах Волота.

— Я желаю их видеть!

Дворянчик встал так резко, что по гостиной разошёлся потусторонний звон, как если бы раскололось незримое стекло, но я даже не поморщился, вслед за собеседником вставая из-за стола.

— Следуйте за мной, — позвал я, начав подниматься по лестнице первым, дабы юнец не вломился сгоряча в чужие комнаты. Знакомиться с моими постоялицами ему совершенно точно не стоило.

Наверху я остановился на площадке и указал на опечатанные двери.

— Прошу!

Волезар сломал сургуч и решительно шагнул внутрь.

— Бумаги на столе, — сказал я ему вслед.

Дворянчик огляделся и скривился.

— Какое убожество!

Обстановка в комнате и в самом деле была аскетичней некуда, но я не стерпел и, когда аспирант взялся перебирать лежавшие на столе документы, отметил:

— За полгода после выпуска из школы Волот не только получил эти комнаты, но и рассчитался с долгами и оплатил обучение в университете!

— Что же вы тогда не поквитались за товарища, если он был таким замечательным? — зло выдал Волезар.

— Не аколитам встревать в дела аспирантов и урождённых дворян.

Родич Волота ничего на это не ответил и продолжил просматривать документы погибшего брата. Ему хватило ума не выражать сомнений в подлинности и законности внесённых в устав товарищества изменений, зацепился он за другое.

— Из всего дома моему брату досталось только две комнаты? — возмутился юнец. — И это аспиранту и дворянину? Да ему должен был причитаться самое меньшее этаж! Я немедленно оспорю это соглашение!

Я вздохнул.

— Дом я получил в качестве отступного от школы Пылающего чертополоха. Эти комнаты достались Волоту по договору дарения, и никто во дворце правосудия не присудит ему большего.

Думал, дворянчика разорвёт, но его точно учили не терять лицо, вот он и обратился к бумагам, отыскал нужное соглашение и процедил:

— Он ведь получил комнаты не просто так, а за какое-то дело!

— Документы говорят об обратном, — отрезал я.

— Хорошо, хорошо… — Волезар несколько раз глубоко вздохнул. — Значит мы решим этот спор иначе…

Я покривил уголок рта.

— Не стану рассуждать об уроне для чести аспиранта, который решит бросить вызов аколиту. Скажу о другом: в наших краях для вызова на дуэль трудника требуется разрешение епархии. Есть оно у глубокоуважаемого Волезара из дома Сорванных в агонии глоток?

Юнец покраснел, но при всей своей спесивости дураком он не был, и тут же попытался прижать меня на другом основании.

— Видел, в подвале у вас кофейня? Недопустимо, чтобы столь низкопробные заведения работали в доме, где проживает дворянин!

— Так в доме дворяне и не проживают, — сказал я, заранее зная, что именно услышу в ответ, и каков будет мой следующий ход. И — не ошибся.

— Я незамедлительно заселяюсь сюда! — объявил родич Волота. — И никто не посмеет…

— Нет! — коротко отрезал я.

— Что — нет?

— Не заселяетесь. По соглашению владельцев жилья комнаты на сторону не передаются, а выкупаются прочими товарищами по изначально установленной цене в одну тысячу целковых. Итого вам причитается две тысячи.

Волезар недоверчиво прищурился.

— И когда же это произойдёт?

— Сразу, как только доедем до банка Небесного престола. В идеале — прямо сейчас.

С одной стороны, дворянчика такой мой ответ вроде бы порадовал, а с другой — разом смолкли странные едва уловимые отзвуки — те словно втянулись в аспиранта, собрались и сжались в нём, ну а выплеска я дожидаться не стал. Просто ещё по Заречной стороне знал, что иным людям важно не столько остаться в выигрыше, сколько продавить оппонента, пусть это в итоге и принесёт обоюдные убытки, вот и поспешил сказать:

— Предлагаю сделку!

Родич Волота недоумённо воззрился на меня.

— Сделку?

Я кивнул.

— За комнаты заплачу две тысячи, а взамен отказа от доли Волота в артели сведу с людьми в канцелярии его преосвященства, которым дом Огнедуба ровно кость в глотке.

— И какой мне прок от знакомства с каким-нибудь служкой?

— Полезное знакомство — много лучше, чем пай в церковной артели, который ничего не стоит. Особенно с учётом того, что дом Огнедуба не в ладах с епископом.

— В самом деле? — заинтересовался Волезар. — И почему же?

— Расскажу по дороге в банк Небесного престола. Местное отделение аккурат напротив резиденции его преосвященства.

Дворянчик задумался и заколебался, но затем всё же принялся собирать со стола документы.

— Пришлю кого-нибудь за вещами, — объявил он и повертел в руках записную книжку брата, сунул её в карман шубы. — Едем!

На улице Волезара дожидалась наёмная карета с кучером из местных и парой слуг. Оба они были простецами, оба поехали на запятках. Пока добирались до Холма, я поведал спутнику о некоторых перипетиях здешней политической жизни, а дальше нас остановили раз, другой и третий, но всё неизменно ограничивалось проверкой метки на духе у меня и документов у аспиранта.

В банке Небесного престола я быстренько столковался со знакомым крючкотвором, и за невеликое вознаграждение тот взялся проверить бумаги о вступлении Волезара в права наследования и составить договор-купли продажи. Снимать деньги со счёта я не стал и выписал чек, прошло всё без сучка и без задоринки. Свалившийся на мою голову аспирант не только и в самом деле оказался Волезаром из дома Сорванных в агонии глоток, но и сумел подтвердить право распоряжаться имуществом погибшего брата, а деньги за две комнаты ему выдали в течение пятнадцати минут.

Порадоваться бы этому, а испытал одно лишь раздражение. Пусть и нельзя было сказать, будто выкинул две тысячи на ветер, но и столь серьёзные траты настроения тоже отнюдь не улучшили. Да, не позволил дворянчику сесть себе на шею, но придётся из города когти рвать — и пропадут комнаты, не дадут мне за них не только хорошей цены, но и вообще ничего.

Дальше я оставил Волезара в зале ожидания банка, сам же наведался в резиденцию епископа и под предлогом срочного дела сумел-таки прорваться к отцу Бедному, а тот к моему облегчению и отчасти даже удивлению заинтересовался родичем Волота настолько, что выписал тому пропуск.

Когда я вернулся в банк, дворянчик с озадаченным видом листал прихваченную с собой записную книжицу.

— Что такое ВэПэ? — огорошил он меня неожиданным вопросом.

— Понятия не имею, — признался я.

Юнец поднялся из кресла и пояснил:

— Брат вёл учёт всех своих доходов и расходов, осенью он стал тратить серьёзные суммы, которые помечал буквами «В» и «П». Вероятно, речь идёт о каких-то вложениях.

— Когда всё началось? — уточнил я.

Волезар принялся отлистывать страницы назад.

— И вот что ещё… — пробормотал он. — Месяц назад эти траты прекратились, зато появились и начали быстро расти новые, отмеченные буквой «Л».

Листок и ещё один, среди исписанных убористым почерком строчек начали встречаться те самые «В» и «П», а ещё через три страницы они пропали, и первый взнос…

Да, точно! Первая из дат определённо совпадала с мальчишником, устроенным по случаю свадьбы Кабана.

Я с сомнением посмотрел на собеседника, но всё же решил не отмалчиваться и подсказал тому:

— «В. П.» — это «Весёлые пташки», варьете.

Дворянчик скривился.

— Дорогое?

— Весьма, — подтвердил я.

— А что значит «Л»? Он начал посещать другое заведение?

Я покачал головой.

— Тут ничего не могу сказать.

Волезар остро глянул на меня своими колючими до шершавости глазами и обвинять во лжи не стал, зашагал, задумчиво похлопывая книжицей по ладони. Проходную мы миновали без единого вопроса, да и в приёмной отца Бедного просидели не дольше получаса, а когда я представил спутника, священник указал на дверь:

— Подожди в приёмной, трудник!

Пришлось добрый час сидеть на не слишком-то удобном стуле, ладно хоть ещё время попусту не терял и погрузился в медитацию. Ну а потом Волезар покинул кабинет и с надменным видом протянул мне заранее оформленный отказ от пая в артели. Даже не поблагодарил, ушёл молча. И отец Бедный похвалой меня тоже не удостоил, а в ответ на невысказанный вслух вопрос пояснил:

— Устрою ему аудиенцию у секретаря его преосвященства, а пока попробую приставить к какому-нибудь делу. Епархии нужны тайнознатцы, очень нужны. — Он постучал пальцем по носу. — Нюхом чую, затевается что-то нехорошее. — И сразу предупредил: — Не вздумайте во вражду дворянских домов впутаться! Перемелет!

— Даже мысли такой не было, — уверил я хозяина кабинета и поинтересовался: — Не знаете, как обстоят дела у дочери его преосвященства?

Отец Бедный покачал головой.

— Меня не информируют на сей счёт, — покривил священник уголки рта, и его лазурные глаза насмешливо блеснули. — Думал, поинтересуешься ходом следствия.

— Так всё равно не расскажете, — усмехнулся я, опускаясь на стул.

— Нет подвижек! — развёл руками хозяин кабинета и поморщился. — Но начинаю подозревать, что у нападения было двойное дно — за всей этой суетой мы как-то упустили искажения, порождённые пробоем в астрал, простая червоточина создать таких не могла.

— И чем это чревато?

— До небесного прилива — ничем, разве что призывать приблудных духов проще стало, чем чернокнижники и начинают пользоваться. Держи ушки на макушке: сможешь кого прищучить — не обижу.

Я пропустил сие очень уж расплывчатое обещание мимо ушей и спросил:

— А что случится во время прилива?

— Скорее всего — ничего не случится. Но у нас уже есть зона нестабильности на Заречной стороне, поэтому стоит готовиться к худшему. Думаю, этими двумя инцидентами дело не ограничится, а посему…

— Буду начеку!

— Начеку надо быть всегда! — поправил меня отец Бедный. — А ты походи, поговори с людьми. И духолова своего к делу привлеки. Глядишь, кто с белым разоткровенничается.

Таким уж белым Дарьян больше не был, но говорить об этом я не стал и пообещал постараться что-нибудь разузнать, после чего был отпущен с наказом дорогу сюда не забывать и время от времени являться для доклада.

— И что с вашей яхтой? — уточнил напоследок священник.

— Починили, на днях заберём, — ответил я.

— Штурмана найди! — напутствовал меня на прощание отец Бедный, и я отправился восвояси.

Вышел за дверь, пересёк приёмную и уже в коридоре фыркнул.

Легко сказать — найди! Будто звездочёты на дороге валяются! Эта братия себе цену знает: так легко, как с Волотом, столковаться не выйдет. Или выйдет? Или стоит с Бахарем знакомство завести и подождать, пока тот отложенные на учёбу деньжата спустит?

В гостиной встретила Догада.

— А пирожные⁈ — возмутилась она. — Жилички их весьма оценили! И вино тоже!

— Мужа за пирожными и вином пошли, — посоветовал я.

— Так пирожные те самые нужны, а он что попало купит!

— Расскажу, где брал.

Деваха развернулась в сторону лестницы и позвала:

— Тенебор!

Так гаркнула, что читавший на диване Дарьян аж вздрогнул.

Спустился Кабан, выслушал жену, в сердцах помянул укативших в школу Пылающего чертополоха босяков.

— Обещали контрабанду, а сами! — Он махнул рукой и сказал: — Вина разного возьму, надо решать уже, что гостям в кофейне подавать станем. От одного кофия с ромом они опухнут.

— Повара найти надо, чтоб пирожные втридорога на стороне не покупать! — посоветовала Догада. — Ты сейчас пойдёшь, так поспрашивай, может — подмастерье оттуда сманим.

— Может, и сманим, если Серый денежную работёнку подкинет.

— А что сразу — Серый? — возмутился я. — А сами что?

Отложил книгу и поднялся с кресла Дарьян.

— Я тогда у Бахаря с купчишками познакомился. Как яхту заберём, потолкую с ними о грузоперевозках. Заходил разговор о таком в тот раз, было дело.

— Ты заранее начни почву готовить, а то каникулы на носу — где ты их тогда искать станешь? — рассудительно заметил Кабан, натягивая полушубок. — Чтобы не с бухты-барахты! Денюжки шибко нужны.

— Потолкую, — пообещал книжник. — Но это только лететь, на Чёрной лёд встал.

Раздался стук в дверь, я отпер и запустил слуг Волезара.

— Хозяин за вещами прислал, — сообщил тот, что был постарше.

Я проводил эту парочку на третий этаж, и когда те закончили избавлять комнату Волота от пожитков, нетронутыми там остались только платяной шкаф, кровать и стол с парой стульев. А вот дорожный сундук, в который имущество покойного аспиранта и оказалось сложено, слуги потащили прочь.

— А мебель? — спросил я вдогонку.

— Хозяин велел не брать. Нет в ней нужды!

Этому обстоятельству я лишь порадовался, поскольку вторая комната с выходившими во двор окнами и вовсе стояла пустой — именно её и предложил занять Божане, когда та спустилась на обед в гостиную.

После для финальной примерки заявились подмастерья портного и сапожника, а дальше пришло время очередного обследования атрибута, во время которого я то медитировал, то углублялся в изучение новой книги из библиотеки рода Пурпурного змея. Посвящена та была стандартным методам избавления от низших проклятий, каждый из которых был подробнейшим образом разобран и разделён на процедуры и действия. Я прямо зачитался, пусть даже от манипуляций боярыни и проникавшего в глубины духа тёмного и неприятного тепла иной раз всего так и передёргивало.

Но не возмущался, сидел и терпел, читал. Пусть на стезю целительства возвращаться и не собирался, но понимание принципов избавления от проклятий позволяло улучшить и мои собственные зловредные чары, сделать их ещё более прилипчивыми и смертоносными.

Крючочки же! Вот они — все до единого перечислены!

Освободился я уже ближе к вечеру, спустился в подвал и забрал из каморки под лестницей не только вещмешок с обносками, но и свой саквояж, хранить который в съёмной комнате мне по ряду причин не хотелось. Поднялся с ними в своё новое обиталище и кинул на незастеленную кровать, а дальше — шорох.

С обречённым вздохом обернулся и безо всякого удивления обнаружил в дверях Лилию. Барышня с интересом огляделась и уточнила:

— Жить здесь будешь?

— Да ни в коем случае! — рассмеялся я в ответ. — Ты ж мне тут покоя не дашь! Чего удумала опять? Выкладывай, не тяни!

Девица быстро оглянулась, переступила через порог и плотно прикрыла за собой дверь.

— Помнишь, спрашивала, можно ли от вина остаться в сознании, но лишиться способности управлять небесной силой?

Я поморщился.

— Тебе обязательно оставаться в сознании, пока тебя будут делать женщиной?

— Да, Серый! Обязательно! — нисколько не смутилась бестактному вопросу Лилия. — Так вот: что скажешь о дурман-траве?

В груди заворочалось что-то обжигающе-колючее — не столько этой вздорной девице подсобить захотелось, сколько нагадить семье Лилового призыва. Сказать по правде, в последнее время мысли об этом сделались самым настоящим наваждением, они попросту выедали меня своей отравой изнутри, ну а теперь сердце и вовсе оказалось стиснуто чем-то чужеродным — его словно фиолетово-чёрный бутон чертополоха на зубок попробовал.

Вот же растормошили проклятие, раздразнили отдалённым сродством, о былых обидах напомнили! Всех устремлений — навредить и отравить!

В голове частым пульсом забилось: убить! убить! убить!

К счастью — не Лилию, и даже не её тётушку. К старшей ветви рода Пурпурного змея у меня претензий вроде бы пока не было, наличествовала одна только недобрая настороженность, и я стиснул апогей волей, будто в кулаке колючий цветок чертополоха зажал — переборол пронзившую дух боль, надавил и превозмог! Справился! Оказался сильней!

— Серый? — поторопила меня с ответом барышня.

Я скривился, маскируя за раздражением мучительную ломоту под грудиной, и решительно мотнул головой.

— Сразу — нет! — отрезал после этого. — Не поможет. Только ещё отчебучишь чего-нибудь сдуру.

Лилия досадливо чертыхнулась, распахнула дверь и покинула комнату, а я запер за ней, расстегнул саквояж и вынул из него бутылёк с остатками алхимического состава, возвращавшего радужкам изначальный цвет. Капнул в один глаз и другой, потряс головой из-за не слишком-то и приятных ощущений, затем достал баночку с мазью — её втёр в запястья и на тыльную сторону левой ладони, где на вязаной перчатке имелась изрядных размеров дырка.

В этом составе алхимии не было вовсе, просто угольная пыль, жир и сок каких-то не шибко полезных для здоровья растений — кожа вмиг сделалась по-стариковски дряблой и потемнела как от намертво въевшегося заморского загара. Ну да — я не собирался упускать ровным счётом никаких мелочей. Слишком многое стояло на кону. Слишком серьёзным намечался разговор.

Ходу, черти драные! Ходу!