Событие двадцать восьмое

Егорий не то, чтобы трус последний, но не боец. Книжный червь? Книг нет. Ботаник? В общем, монась.

— Да прекрати ты дрожать и оглядываться. Ничего страшного не будет. Сначала я суну руку в зелёное пламя, а потом ты. Ты мне в физию… а чело. В чело, на ланиты, воды вот из фляжки плеснёшь, и я потом на тебя остатки вылью и по щам надаю. Ну или не надаю. Не боись, всё будет чики-пуки. Как там… Во! Храбрец умирает один раз, а трус… не помню… каждый день. Ву компрёне ву? «Vous comprenez-vous?» Это французское выражение, которое буквально переводится как «Вы понимаете?».

Ясно, что не вдвоём поехали к рощице рябиновой на берегу речки Сара, которая подо льдом несла свои воды в озеро Неро. Поехали в сопровождении пятерых партизан и пятерых местных дружинников.

— Тут островок, княже, — сотник Александр, тот самый, у которого кончик носа отрублен, рукой махнул в сторону рощицы рябиновой. Всё же непривычно ратник смотрится, нос-то отчекрыжен не сильно, но всё одно заметно. Почти такой пятачок получается розовый из-за шрама. — Весной-то, лёд, а зараз на льду стоим, растает и сначала по весне вода будет стоять, а там островок с рябинами, а после, как паводок сойдёт, болотина будет, трясина и только в самые сухие лета, всё же увязая в тине, можно до него добраться и то ближе к осени.

— Понятно, — Коська лоб наморщил. Выходило хреновастенько. Уже скоро весна и добраться до обоих источников можно будет только на лодке… весной на лодке. А летом? По трясине? Гать строить? — А где трясина… ну, граница, далеко от твёрдой земли до островка?

— Далече, княже, иной раз и с версту.

— Хрена се? Это ведь сапропель?

— Чего, Касьян Иванович? Какая сапель? Чего сапель? — наморщил лоб и сотник. При этом нос приподнялся и совсем на пятачок стал похож.

— Ты, Александр, вечером подойди я попытаюсь тебе нос… восстановить. Зубы заодно подлечу и нос попробую, вдруг… вырастет снова. Ну, не пробовал ещё, а вот шрамы большие бывает рассасываются. У князя Владимира Андреевича Серпуховского на предплечье большущий шрам был, а теперь еле заметная полоска.

— Благодарствую, княже! А сампель чего такое?

— Сапропель. Это ил по-нашему, только плотный, а слово происходит из греческого языка, как раз как грязь или ил переводится. Если эту грязь черпать и на поля выливать или высыпать, если сухой будет, и потом перепахать, то урожай гораздо больше будет. А тут говоришь верста целая. Да мы догоним и перегоним Америку.

— Догоним мерина?

— Его. Ладно, вы тут постойте, зарядку сделайте, коней овсом покормите, а мы с Егорием скатаемся к рябинам. И не подсматривать, то наши лекарские тайны.

Огонь зелёный был на месте, его обычные люди не видят, а то бы давно тут капище какое организовали, або часовенку срубили.

— Всё не мохай, держи фляжку, — Коська подошёл к огромному зелёному костру и сунул в него руку.

Вода привела в себя. Ничего не изменилось, как была холодной, так и осталась. С отключением тоже всё как обычно. С Егорием плохо. И Демид и Сашка, привыкшие к его отключениям от системы не паниковали уже, а тонкой струйкой лили воду на рожу экспериментатора, и тот быстренько в себя приходил. А вот Егор второй раз всего с этим столкнувшийся и орать начал, и всю воду до последней капли вылил на Коську. Зима же ещё не кончилась. Холодно, так она ещё, зараза, самка дикобраза, и за шиворот налилась.

— Остановись! Хорош орать! Нормально всё. Так должно быть. Наоборот, я себя сейчас очень хорошо чувствую.

Еле удалось парнишку рыжего успокоить.

— Я думал…

— Егор, я тебе сказал, что будет, и что это не опасно. Какого чёрта ты разорался⁈ Видел же у Серпухова, что ничего страшного со мною не произошло. Там орал на всю кладбище, даже мёртвые пробудились посмотреть. Ай. шучу. Тут на весь Ростов орёшь. Но, это ладно. Это не беда, привыкнешь. Другое плохо. Ты всю воду вылил из фляжки, как теперь мне тебя поднимать… с того света. Шучу. Обморок обычный. Придётся точно тебя оплеухами в себя приводить.

— Княже! Что случилось? — понятно, на крики пацана все ратники прискакали, хоть Коська им и говорил этого не делать. Ну, где четырнадцатые век и где дисциплина? Стреляли. А тут… Кричали.

— Где тут воды можно набрать? — Коська перевернул фляжку показывая, что она пустая.

— Кхм. Нда. Вот. Тут… Не…

— Александр не пугай меня, я дебилизм не умею лечить. Чего «Кхм»? Почему «Кхм»?

— Вот… В версте на полдень есть селище. Там колодцев богато, кхм… называется селище Поречье.

— Угум. Вона чё⁈ Понятно твоё «Кхм». А хрен с ним, всё одно далеко. Снегом обойдусь. Давайте на старое место выдвигайтесь и стойте там пока не позову. Тут видите как опасно, кричат всякие.

Пришлось пинками в прямом смысле этого слова загонять Егорку в зелёный костёр. Никак не хотел совать туда рыжий руку. Коська воспользовавшись тем, что раза в три больше весит, подтащил паренька к самому огню зелёному, вытянул ему руку и подтолкнул в пламя коленкой под тощий зад. Егорка всё одно упёрся, но Физика — это наука, а не конь начхал. Сила, приложенная к заднице телом весом под восемьдесят кило, легко подвинула на полметра тельце в тридцать кило. Парень по самое плечо влетел в огонь призрачный и… козе понятно, выпал в осадок.

Коська за шиворот оттащил жертву эксперимента от зелёных всполохов и уложил коллегу на спину.

— Вставай, просыпайся рабочий народ! — Касьян легко шлёпнул лекаришку по щекам. И нету ответу. Ещё раз шлёпнул. И тот же результат. И в третий раз, уже посильнее хлестанул парнишку по моське изверг этот. Не очнулся рыжий.

Паниковать рано, Коська ухо к груди приложил и стук сердца уловил. Жив ещё хороняка.

Пришлось, как и хотел, воспользоваться снегом. Втирание снега помогло. Веки парнишки задёргались, и он свои карие хоть и мутные глаза, с огромными, расширенными по максимуму, зрачками, отворил.

— С добрым утром люби… м… просто с добрым утром. Жив? Как себя чувствуешь? — на всякий случай Коська ещё Егорку по щеке левой шлёпнул, — Подъем? А! Рота подъём! Во, другое дело.

Рыжий протёр глаза руками и сел.

— Поздравляю. Ты даже не обделался. Штаны сухие. Зато теперь ты великий хельг, а не так погулять вышел.

— Я жив? — прохрипел парнишка.

— Это я тебя спрашиваю? А чего я на Петра похож? Не, не похож. У того должна быть борода седая, а я вон безбородый. Ладно, хватит валяться, Егорий… м… а как у тебя отца звали?

— Касьяном. Касьяном батьку зовут. Почему звали? Что он помер? — вскочил пацан.

— Ничего не знаю, я просто хотел тебя по имени отчеству назвать. Ты теперь не ученик при монастыре Егорка, ты теперь очень могущественный лекарь Егор Касьяныч. Нда, хреново звучит. В общем, ты теперь сильный лекарь и народу тебя нужно звать по имени отчеству. Таких как ты по пальцам одной руки можно пересчитать. Я вообще двоих знаю — ты, да я. Да мы с тобой. Пошли к народу. Можешь ходить, а то меня в первый раз шатало?

Егорка сделал шаг и, споткнувшись заплетающимися ногами, упал в снег рыльцем.

— Ничего. Обвыкнешься. Вставай.

Событие двадцать девятое

— Княже, там у ворот князь Ростовский Андрей Фёдорович с двумя десятниками ратников стоит. Долбят в ворота.

Воевода Яромир ни разу не встревожен на первый взгляд. И без пафоса и надрыва обо всём этом вещает. Гости типа пожаловали.

— Не пущать. И Демида мне пришли, не к спеху, как найдёте, так пусть и придёт. Я ещё полчаса занят буду.

Занятие так себе по важности, если сравнивать с ссорой с соседом по коммунальной квартире — Ростову. Коська собрал всех, кто знает латынь и разные прочие языки и пытался уяснить, смогут ли они нормально без вывертов перевести привезённые мастером по монете и братом Константином книги на русский язык. Карла Кантора спрашивать бесполезно, он на русском языке выучил пока десяток слов и все они про приём пищи. Обед, там, мясо, там, брод, ай, хлеб, там. Илья, который купец, русский знает и чуть немецкий. Его мать Анна знает немецкий лучше, и русский вполне и даже несколько молитв на латыни из детства помнит. Преподобный Пафнутий чуть знает греческий и тоже несколько молитв на латыни. Вроде есть в Сретенском монастыре брат Иоанн, который владеет греческим на среднем уровне и тоже несколько слов знает на латыни, но монастырь как бы вражеский и к тому же монась приболел. Не, лечить его Касьян свет Иванович не собирался. Там монастырь и там лекарей учат, вот пусть они и лечат. Последний знаток — это раздобревший до неприличия брат Константин. Он не хуже Карла Кантора знает латынь и не хуже отца Пафнутия греческий, но он дуб дубом в математике и астрономии. Он медикус, травник, аптекарь.

Чуть отдельно есть ещё Язеп, но Коська ему дать указание переводить книги на русский не может. Это он у него ученик, а не наоборот. Опять же русский Язепа страдает кучей огрехов.

— Мы знаете, как сделаем. Карл, ты читаешь кусок текста на латыни и переводишь матери Ильи на немецкий. Она переводит на русский и один из монасей, что выделит отец Пафнутий записывает на черновик. Это всё палочкой на глине. Потом то же самое делает брат Константин. Затем я сравниваю оба кусочка текста правлю и только тогда переписчик в Петровском монастыре записывает это на пергамент. Ну и рисунки из книг перерисовывает.

— Я тоже проверю оба текста, — всё же решил принять участие в просвещение Руси Язеп.

— Вот и замечательно. Так мы точно эту математику и астрономию осилим.

— На пергамент? — Карл Кантор как прилежный ученик первоклассник руку вытянул.

— А что, есть альтернатива… можно на чём другом. Я бумаги вообще ещё не видел.

— В Кракове можно купить листы китайской бумаги и в Риге тоже.

— Да? Ну в Ригу Илья может съездить следующей зимой. А у нас пока только пергамент. Потом пергамент надёжнее бумаги… наверное.

Коська как все нормальные попаданцы хотел производство бумаги освоить, но времени на эксперименты точно не было, всё время воевать приходится, а не прогрессорством заниматься. Вот может этой осенью, как солома появится, можно будет попробовать, ну если опять какая война не начнётся.

— Княже, они не уходят, продолжают в ворота стучать, — минут через пятнадцать опять Яромир нарисовался.

— А Демид где? Я же сказал его позвать, — Коська на ночь планировал артподготовку провести. Импровизированные лафеты готовы. Люди готовы, он сам в душе тоже готов. Без этого урока разговаривать с «братом» не о чем. Кто тут сила нужно показать до разговора, а то он может не в то русло свернуть. Потом уже стрелять не по деревянным воротам придётся, а по живым людям.

— Тута я, княже, — послышался из-за спины воеводы голос каптенармуса, — Нашим пищали выдавал.

— Вот это и хотел сказать. Ты пальни там в воздух из пары пищалей. Поближе к ратникам Андрея этого Фёдоровича. Только в них не попади. Не нужен нам Индо-Пакистанский инцидент.

— Паки…

— Точно. Не нужен. Пальни. Потом расскажешь, чем сердце успокоилось.

Бабах. Бабах.

Вообще кремлик у него дэцильный, побольше, конечно, чем в Менске, но всё одно до настоящего Кремля не дотягивает. Но у этого Фёдоровича всё же меньше.

Да, блин, вот как тут прогрессорством заняться⁈

— Княже там игумен Сретенского монастыря подошёл к воротам. Преподобный Варфоломей посохом в ворота стучит.

— А ратники и князь? — Демид как-то голову повесил.

— Чего?

— Там как стрельнули у воев лошади понесли. Двое упали, по ним копытами прошлись. Утащили их. Нет больше никого.

— Ну, давайте преподобного, послушаем.

Событие тридцатое

Глядя вслед уходящему игумену Коська озадачено чесал затылок нестриженный. Давно пора бы, но здешняя мода, что ли, предписывала ходить с длинными до плеч волосами. Ну, хотя он теперь не в Москве, а тут он законодатель мод. Его обычно Сашка подстригала. Пришлось для этого купить на рынке ножницы. Ну, наверное, это были ножницы. Потом из них Коська попытался сделать что-то похожее на привычные ему. И оказалось, что легче сделать новые, чем перетачивать старые. А точнее — переделывать. Коська нарисовал обычные два конца, два кольца и по середине гвоздик.

— Тонкая больно работа. Я заготовки из того железа, из которого твои ножницы сделаны откую, а потом иди к мастерам, пусть они доделывают, — Игнат за такую тонкую работу не взялся.

Перековывали с помощью оранжевого пламени. И потом мастер серебряник чуть не седмицу возился, превращая заготовку в настоящие ножницы. Зато теперь у Сашки лучшие и явно самые дороги ножницы в мире.

Отец Варфоломей непонятно зачем приходил. Коська думал, что он его будет уговаривать жить в мире с князем Андреем Фёдоровичем и не затевать войнушки внутри города, но преподобный нарезал круги, запутывал кружевами словесными, завуалированно просил пожертвования на монастырь и под конец высказал желание крестить чадо, когда оно появится. На том и отбыл.

— Демид, объясни мне тупоголовому, чего преподобному Варфоломею нужно было от меня? — каптенармус и Яромир вдвоём только присутствовали на беседе. Коська же думал, что разговор зайдёт о войнушке и позвал только военных. И такая заковыка.

— Денег просил на монастырь. Вклад сделать предлагал.

— А о мире?

— Ему мир не интересен. Ему процветание своего монастыря гораздо более интересно, — хмыкнул каптенармус.

— Ну, тебе виднее. Свой свояка видит издалека. Нет, так нет. А вообще, молодец. Стройка она всегда лучше войнушки. Нужно поддержать игумена. Вернёмся к нашим баранам. Как стемнеет, выходим на обстрел вражеской крепости, а ты Яромир как мы выйдем за ворота народ весь в ружьё поднимай.

— Куда подымать, княже? — здоровяк демонстративно эдак лоб наморщил.

— Скажу. Как пойдём так скажу.

На самом деле, предупредят же. Тут все сватья — братья друг другу. И только хуже сделают братьям своим. Те будут за воротами ждать атаки и их там всех поубивает. И вместо демонстрации силы получится кровавая баня.

Поход не только спланировали, но и отрепетировали по возможности. Двенадцать партизан разделились на четвёрки и лузгая семечки прошлись от кремлика до подворья другого князя Ростовского. Понятно, что семечки виртуальные. Ещё больше сотни лет до плавания Колумбуса. Шли поплёвывали и в носу ковыряли. Идти-то чуть более полуверсты до ближайших главных ворот, до боковых, что выходят на реку Ишня чуть дальше, до третьих на эту же реку выходящих, так как она там крутой загиб устраивает может с километр.

Прошлись туда-сюда, прикинули время, которое потребуется, чтобы орудие на усиленной арбе доставить до ворот и подготовку выстрела. В общем, всё, как Ленин завещал, учёт и контроль.

Коська пошёл на дело с той группой, что шла к самым дальним воротам. Почему не к центральным? А вот чёрт его знает, предчувствие может. Вооружились все словно идут на таторовей элитных. У всех заряженная старая короткоствольная пищаль, у всех арбалет за плечами приторочен взведённый. И естественно все в броне. На себе тащить не надо, пушку тащит пара выбранных жеребцов помощней, привычных к выстрелам и сами на таких же.

Стемнело быстро.

— Заряжайте орудия и выдвигаемся. Крепления проверили, а то потом придётся на себе волоком тонну почти тащить. Шестьдесят пудов на себе.

Сам тоже два раза проверил. Верёвками много раз перевязана, струбциной прижата, даже полосу металла изогнули и прибили к доскам усиленного покрытия арбы. В принципе отдача должна не пушку оторвать от импровизированного лафета, а сам лафет, читай арба должна отъехать немного назад. Но если всё же оторвёт, то сбоку к арбе приделали деревянный поддон, на который ствол предполагалось закатить и уже волоком этот поддон тащить к кремлику.

Партизаны повозились у орудий, заряжая и по очереди доложили, что готовы.

— Раз готовы, то поехали. С богом.

Добрый день уважаемые читатели, кому произведение нравится, не забывайте нажимать на сердечко. Вам не тяжело, а автору приятно. Награды тоже приветствуются.

С уважением. Андрей Шопперт.