Столовая бухта встретила корабли не так, как встречали их прежде айнские стойбища или продуваемые всеми ветрами якорные стоянки Карафуто, — здесь, под сенью плоской горы, всё дышало неожиданным, почти праздничным многолюдьем моря. Едва «Святой Михаил» и «Северная Звезда» бросили якоря на глубине в добрых пять саженей, укрывшись от океанской зыби широким изгибом бухты, как Дмитрий увидел на воде ещё три судна: голландский флейт, сидевший низко от груза пряностей, потрёпанную бурями португальскую каракку, ожидавшую, судя по свежей смоле на бортах, окончания починки, и небольшой английский барк, чей капитан, завидев незнакомые паруса с чужеземными флагами, тут же выслал шлюпку — узнать, кто пожаловал в эти воды и с каким умыслом.
— Мирные мореплаватели, идущие с Востока в Европу, — коротко ответил Ротгирс на голландском, когда шлюпка подошла к борту, и, судя по тому, как быстро расслабились лица англичан, слова эти были восприняты с облегчением: у мыса, как объяснил после сам голландец, привыкли встречать не только честных купцов, но порой и вольных каперов, что не гнушались лёгкой поживой у берега, где корабли, измученные долгим переходом, теряли обычную бдительность.
Однако облегчение на лицах гребцов быстро сменилось выражением куда более растерянным, когда шлюпка подошла ближе и матросы разглядели тех, кто стоял у борта «Святого Михаила» за спиной Ротгирса: десяток японских воинов самураев, замерших в своей обычной, неподвижной готовности, с двумя мечами за поясом у каждого, в доспехах, каких ни один из англичан не видывал прежде ни в одном порту от Лиссабона до Гоа. Один из гребцов, привстав на баке, забыл даже про весло, беззастенчиво разглядывая незнакомые лица и оружие, а рулевой шлюпки, судя по всему, старший над остальными, беспокойно покосился на английский барк, будто прикидывая, не стоит ли поднять тревогу прежде, чем выяснится, кто перед ним — какие-то туземцы или замаскированная угроза. Ещё большее замешательство обнаружилось на палубах соседних судов несколько позже, когда Дмитрий, закончив утренние распоряжения, сам поднялся на шканцы, чтобы встретить прибывшую шлюпку: голландские матросы на флейте, побросав дела, откровенно глазели в его сторону, переговариваясь между собой, а один из португальских офицеров каракки, вооружившись подзорной трубой, разглядывал его с тем нескрываемым, почти детским любопытством, с каким смотрят на диковину, привезённую с другого края света. Дмитрий понимал причину этого внимания без всяких объяснений: от простого матроса или даже европейского капитана он отличался теперь многим: богато расшитым, тёмно-синим кимоно с гербом дома Сакакибара и двумя клинками тонкой ковки за поясом — оружием, куда более дорогим и искусным, чем то, что носили его воины, — но именно эта малая разница, помноженная на самураев вставших полукругом в боевой готовности вокруг своего господина, превращала его в глазах случайных свидетелей в фигуру, какой прежде не видывали ни в одной европейской гавани к югу от экватора. Ротгирс, заметив направление взглядов с соседних кораблей, не удержался от сухой усмешки.
— Готовьтесь, Дзимитори-сан, что в ближайшие дни к нам будут захаживать гости — не столько за товаром, сколько из чистого любопытства. Слух о посольстве из страны, что торгует мечами вместо пряностей, разнесётся по этой бухте быстрее, чем мы успеем набрать воды.
Дмитрий, стоя на палубе и разглядывая берег, впервые за многие месяцы почувствовал не то смятение первооткрывателя, что охватывало его прежде у чужих берегов, а нечто похожее на спокойное узнавание — здесь, у подножия горы, привычная жизнь моряков всех наций текла размеренно и деловито, как на любой оживлённой пристани. И всё же то, что для голландских и английских матросов было делом привычным, для его дружины — двадцати воинов, ни разу прежде не покидавших пределов Японских островов, — обернулось потрясением, какого Дмитрий, признаться, не предвидел в полной мере.
Первым не выдержал молодой Сабуро, стоявший в дозоре у левого борта: увидев стадо антилоп, пасшихся на дальних склонах горы, — некрупных, рыжевато-серых животных с изогнутыми рожками, — он выронил алебарду и, позабыв о всяком приличии, закричал остальным, показывая пальцем на берег. Хатта, старший над младшими воинами дружины, человек степенный и немногословный, за месяцы плавания привыкший держать лицо бесстрастным даже во время шторма, на этот раз тоже не сумел скрыть изумления, когда у самой воды, среди прибрежных скал, они разглядели целую колонию так называемых африканских очковых пингвинов—такое название, птицы получили из-за характера узора на голове: вокруг обоих глаз у них шли яркие розовато-белые участки голой кожи, окаймленные чёрным оперением, что со стороны выглядит точь-в-точь как надетая оправа очков.— но для не видевших их раньше самураев они выглядели то ли птицами, то ли рыбами, —как выразился кто-то из молодых матросов, — чёрно-белые создания, что ковыляли по камням неуклюже, точно подвыпившие монахи, а затем без всякого предупреждения ныряли в воду и исчезали там с ловкостью, посрамившей бы иную рыбу.
— Тидори-но-бакэмоно, — пробормотал один из воинов, употребив слово, каким в его родной провинции называли морских оборотней из старых сказок, и его товарищи, вместо того чтобы посмеяться, лишь закивали серьёзно, будто и вправду допускали, что в этих далёких водах, где даже звёзды на небе стояли не так, как дома, вполне могли водиться существа из легенд.
Но не звери и не птицы поразили дружину Дмитрия сильнее всего в первый день стоянки. Когда к берегу, где матросы разбили временный лагерь, к ним приблизилась группа местных жителей — невысоких, поджарых людей с медно-тёмной кожей, одетых в накидки из шкур и звенящие бусы из ракушек, — среди воинов пронёсся негромкий, полный почтительного замешательства гул. Ни один из них, включая самого Дмитрия в его прежней, японской жизни последних лет, не видел прежде людей столь непохожих на всё, что почиталось привычным обликом человека, — не смуглых, как южные моряки-португальцы, не бледных, как голландцы, но тёмных особой, глубокой чернотой, странно роднившейся, впрочем, с обыкновенной человеческой мимикой, с обыкновенными улыбками и настороженными взглядами, что делало их, при всей внешней непохожести, до странного узнаваемыми.
— Койкоин, — пояснил Ротгирс, наблюдая за приближением группы с тем спокойствием бывалого человека, для которого удивление уже давно уступило место деловому расчёту. — Пастухи. Мы зовём их готтентотами — за звук, каким они прищёлкивают языком в собственной речи, хотя сами они себя так, разумеется, не называют. Народ не воинственный, торговать с нами привыкли давно — быков, овец меняют на железо да медь. Осторожнее только со скотом, что покупаете: этот народ умеет так спрятать хромую или больную скотину среди здоровой, что не всякий купец в Амстердаме разберёт подвох.
Торг, завязавшийся у самой кромки прибоя, шёл через нескольких голландских матросов, худо-бедно освоивших с десяток слов местного наречия за годы плаваний вдоль этих берегов, — и Дмитрий, наблюдая за происходящим со стороны, вновь, как и не раз прежде на этом долгом пути, поймал себя на мысли, что торговля, при всей несхожести языков и обычаев, оставалась везде одним и тем же древним, понятным без перевода ритуалом: недоверчивый взгляд, показной равнодушный жест, притворное нежелание уступить в цене — и наконец рукопожатие или иной знак согласия, за которым следовала общая, обоюдная радость сделки, состоявшейся к выгоде обеих сторон.
За неполную неделю стоянки в Столовой бухте команда обоих кораблей выменяла у пастухов-койкоин без малого два десятка молодых бычков и вдвое больше овец — часть тут же забили и засолили впрок, остальных оставили на палубе живыми, устроив временные загоны из корабельных досок, к вящему неудовольствию корабельного кока, вынужденного делить и без того тесную камбузную палубу с блеющей и мычащей живностью. Пресную воду набирали из чистого, стремительного ручья, сбегавшего с горы, — той самой, что голландцы называли Столовой за её плоскую, будто срезанную вершину, — и здесь же, воспользовавшись стоянкой, плотники обоих кораблей взялись за долгожданный ремонт: конопатили швы, разошедшиеся за долгие месяцы качки, меняли истёршиеся ванты, а корабельный кузнец, разложив на прибрежных камнях походную наковальню, весь день напролёт правил помятые за время южных штормов скобы и петли.
Дмитрию, который сам когда-то начинал в этом чужом для него мире простым плотником и до сих пор не разучился держать в руках рубанок, доставляло особое, почти забытое удовольствие взяться наравне с корабельными мастерами за починку обшивки «Святого Михаила» — и воины его дружины, глядя на то, как их господин, хатамото и посланник сёгуна, без всякой спеси орудует инструментом бок о бок с простыми матросами, лишь молча переглядывались между собой с той сдержанной гордостью, какую испытывает человек, служащий предводителю, не гнушающемуся честного труда.
— В Японии сказали бы, что хатамото, взявшийся за плотницкое дело, роняет своё достоинство, — заметил как-то Сирокани, наблюдая за работой Дмитрия с обычным своим любопытством. — А здесь, кажется, никто и не думает так.
— Здесь, Сирокани, — ответил Дмитрий, не отрываясь от работы, — море одно на всех: и на хатамото, и на простого матроса. Оно не спрашивает чинов, когда решает, потонет корабль или дойдёт до берега. А раз так — какая разница, чьими руками заделана течь, лишь бы заделана была надёжно?
Юноша долго молчал, обдумывая услышанное, а затем кивнул с той серьёзностью, что уже не раз удивляла Дмитрия в этом молодом, не по годам вдумчивом мальчишке.
О письмах под камнями Дмитрию рассказал ещё Ротгирс, когда корабли только приближались к бухте, — и на второй день стоянки, освободившись на пару часов от корабельных дел, Дмитрий вместе с голландцем и Сирокани отправился искать то самое место у подножия горы, где, по словам капитана, вот уже полвека моряки всех наций оставляли весточки для тех, кто пройдёт этим путём следом.
Место оказалось приметным без всякого труда: у большого, плоского валуна, лежавшего в тени раскидистого молочая с толстыми, мясистыми листьями, земля была утоптана сотнями ног, приходивших сюда прежде, а сам камень испещрён вырезанными на нём именами кораблей, датами и инициалами — «V. O. C. 1601», «Golden Hind», «Nossa Senhora da Graça 1587» — надписи, наползавшие одна на другую за десятилетия, точно летопись, высеченная не пером, а терпеливым морским ножом.
— Поднимите камень с осторожностью, — предупредил Ротгирс, указывая на приметную трещину сбоку валуна. — Иногда под ним оставляют не только письма, но и предупреждения о мелях или пиратах — если такое найдётся, читать в первую очередь, а уж после — личные весточки.
Под камнем, завёрнутые в промасленную холстину и переложенные сухой травой для защиты от сырости, лежали с десяток свёртков — иные совсем свежие, судя по нетронутой смоле на печатях, иные пожелтевшие и полуистлевшие от долгого лежания. Дмитрий, разворачивая один из старых свёртков вместе с Ротгирсом, обнаружил внутри короткую записку на голландском, адресованную некоему шкиперу с указанием избегать мелей у южной оконечности острова Святой Елены, — Ротгирс, прочитав, кивнул одобрительно и, переписав предупреждение к себе в судовой журнал, аккуратно вернул письмо на место, для тех, кто придёт следом.
Но был среди свёртков и другой, куда более простой на вид — клочок бумаги, перевязанный обрывком бечевы, без всякой печати, — и когда голландец, пробежав его глазами, вдруг замолчал и передал листок Дмитрию, тот, хотя и не разобрал ни слова по-португальски, понял без перевода: в письме этом не было ни картографических пометок, ни торговых расчётов, — лишь несколько коротких строк, какие пишет человек, не уверенный, доживёт ли до следующей стоянки, своей жене и детям, оставшимся в далёкой Лиссабонской гавани. Ротгирс, откашлявшись, вернул письмо на прежнее место с той же бережностью, с какой прежде разворачивал его, и долго потом молчал, стоя у камня.
— Вот для чего это место, Дзимитори-сан, — сказал он наконец. — Не для торговых донесений, хотя и для них тоже. А для того, чтобы человек, ушедший на край света, знал: пусть весть его будет идти год, два, а то и три, но она однажды дойдёт. Море отбирает у моряка многое — но не отбирает надежды оставить весточку тем, кто ждёт.
Именно тогда Дмитрий и решил окончательно то, о чём думал ещё с той минуты, как впервые увидел издалека плоскую вершину Столовой горы: он тоже оставит здесь письмо — для О-Тиё, для Кэнскэ и Юки, для маленького Ичиро, которого, покидая Урагу, он в последний раз видел на руках у матери, ещё слишком маленьким, чтобы запомнить лицо отца.
Написать он решил не сам — не потому, что не владел достаточно кистью и знаками, но потому, что письмо это, предназначенное для О-Тиё, женщины благородного происхождения, заслуживало руки более твёрдой и учёной в каллиграфии, чем его собственная, всё ещё хранившая в движениях кисти нечто от неуверенности иноземца. Сирокани, за месяцы плавания успевший не раз удивить Дмитрия и своей памятью, и прилежанием корабельного писаря, отнёсся к просьбе с тем волнением, какое приличествует случаю.
— Вы уверены, Дзимитори-сан, что желаете доверить эти слова мне? — спросил юноша, разворачивая на плоском камне лист рисовой бумаги, припасённой ещё в Урага для официальных донесений сёгунату. — Ведь это письмо не для чужих глаз, а для сердца госпожи О-Тиё.
— Именно потому и доверяю тебе, Сирокани, — ответил Дмитрий. — Ты видел весь этот путь своими глазами. Ты знаешь, чего мне стоило решение идти на юг вместо севера. Пусть слова будут моими, но пусть твоя рука выведет их так, как подобает писать хатамото, — так, чтобы О-Тиё, читая, не тревожилась за мою учёность, а тревожилась, если уж придётся, лишь за мою судьбу.
Диктовал Дмитрий долго, подбирая слова с той же тщательностью, с какой прежде подбирал слова для переговоров с Айн-э-куру или для доклада сёгуну, — но здесь, впервые за многие месяцы, тщательность эта происходила не из расчёта, а из простого, неприкрытого желания, чтобы каждое слово дошло до адресата именно так, как оно рождалось в сердце. Он писал о том, что путь оказался длиннее и опаснее, чем предполагалось ещё в проливе у Карафуто, — но писал так, чтобы не напугать, а лишь подготовить: два капитана, сведущие в морском деле куда больше его самого, единодушно рассудили, что дорога через тёплые моря, хоть и дальше вёрстами, надёжнее студёного северного хода, где кораблям грозили льды и цинга. Он писал о том, что видел айнов и нивхов, эвенов и малайцев, что стоял у подножия горы на самом краю Африки, где южный крест светит вместо привычной Полярной звезды, — и что каждая пройдённая миля, сколь бы длинной ни казалась дорога, приближает его к дому, а не удаляет от него. Он просил Кэнскэ помнить наставления учителя фехтования и не давать воли гордыне, свойственной юным самураям. Он просил передать Юки, что отец не забыл своего обещания привезти ей нечто невиданное — и что южные земли, где он теперь стоит, полны таких диковин, каких не видывала ни одна девочка в Эдо. А про маленького Ичиро он просил лишь одного: чтобы, когда мальчик подрастёт достаточно, чтобы понимать слова, О-Тиё рассказала бы ему, что отец его в год его рождения ушёл не для того, чтобы оставить семью, а для того, чтобы вернуться к ней с честью, достойной памяти, которую сын однажды сможет разделить.
Сирокани писал долго, время от времени останавливаясь, чтобы подобрать более изящный оборот взамен простого, — и когда работа была окончена, Дмитрий, глядя на ровные, уверенные столбцы иероглифов, ощутил в груди тепло, какого не испытывал уже давно: словно часть его самого, самая сокровенная и незащищённая, вот-вот отправится в путь отдельно от него самого, минуя все шторма и мели, что ещё ждали впереди.
Письмо завернули в двойной слой промасленной холстины, как учил Ротгирс, а сверху, на отдельном куске бумаги, по настоянию голландца написали по-голландски короткую надпись — для тех капитанов, что могли и не знать японской грамоты: «Доставить любому кораблю Голландской Ост-Индской компании, следующему через Батавию к японской фактории Дэдзима. Просьба передать в дом хатамото Дзимитори в Эдо, супруге его, госпоже О-Тиё». Ротгирс, ознакомившись с надписью, одобрительно кивнул.
— Голландцы народ торговый, но не бессердечный, Дзимитори-сан. Такое письмо, да ещё от посланника сёгуна, дойдёт вернее иного казённого донесения — я своих соотечественников знаю: где выгода торговли соприкасается с добрым делом, там уж наши шкиперы своего не упустят, а доброе дело и подавно исполнят с охотой, лишь бы после было чем похвастать в амстердамской пивной.
Свёрток уложили под камень последним, поверх голландских донесений и полустёртых от времени португальских грамоток, а сверху, для верности, Дмитрий по совету Ротгирса вырезал на самом валуне короткую пометку — название обоих кораблей, дату стоянки и слово «Ниппон», выведенное вперемешку латинскими и японскими знаками, — чтобы всякий, кто прочтёт надпись после них, знал: здесь, у подножия этой горы, прошли не только голландские флейты да португальские каракки, но и посланники далёкой восточной страны, о существовании которой большинство капитанов, бросавших якорь в этой бухте, доселе даже не подозревали.
Стоянка у мыса длилась одиннадцать дней — дольше, чем рассчитывал поначалу Манн, но короче, чем хотелось бы уставшей от долгого перехода команде: Ротгирс, оглядев отремонтированные корпуса и полные трюмы, объявил однажды утром, что дальнейшее промедление лишь съедает драгоценные недели попутного ветра, — и на двенадцатый день, простившись с якорной стоянкой и пастухами-койкоин, приходившими провожать невиданные корабли до самого последнего дня, «Святой Михаил», «Северная Звезда» подняли паруса и вышли в Атлантический океан.
Первую неделю пути погода благоприятствовала им как никогда прежде: ровный юго-восточный пассат, тот самый, что вот уже столетие помогал каракам и флейтам обходить африканское побережье с юга на север, нёс корабли вперёд с той упрямой размеренностью, что позволяла команде наконец вздохнуть после месяцев тревог у Мыса Бурь. Манн, посовещавшись с Ротгирсом, решил зайти по пути к острову Святой Елены — крохотному клочку земли посреди пустынного океана, где, как и у Столовой горы, издавна существовала стоянка для пополнения воды и, по обычаю, ещё одна почтовая станция под приметными камнями.
Остров, показавшийся на горизонте спустя восемь дней плавания, поразил Дмитрия своей неожиданной, почти сказочной зеленью посреди бескрайней синевы океана — крутые, вулканические склоны, поросшие лесом, вздымались прямо из воды, будто нарочно вырезанные морем для того, чтобы уставшие моряки могли хоть на день почувствовать под ногами твёрдую землю. Здесь, набрав свежей воды из горного источника и оставив ещё одно короткое донесение под приметным камнем — уже без письма для О-Тиё, но с отметкой о благополучном прохождении Мыса Доброй Надежды, — корабли задержались лишь на два дня и снова вышли в открытый океан, взяв курс на север, к экватору, а оттуда, если позволит ветер, — прямиком к берегам Европы.
Именно тогда, на исходе третьей недели после выхода со Святой Елены, начались те самые опасности, каких, по совести говоря, не могли предвидеть заранее ни Ротгирс, ни Манн, при всём их немалом опыте северных и южных морей.
Всё началось с паруса, замеченного на горизонте вечером обычного, ничем не примечательного дня, — сперва лишь белой точкой, едва различимой в лучах закатного солнца, а к утру уже отчётливым силуэтом корабля, идущего заметно быстрее, чем позволяли обычные торговые суда, гружённые товаром. Судно держалось на почтительном расстоянии, не приближаясь, но и не отставая, а флага на нём, сколько ни вглядывался в подзорную трубу вахтенный, различить не удавалось — ни голландского триколора, ни английского креста, ни португальских цветов, ничего, кроме голого, безымянного рангоута.
— Не нравится мне это судно, — произнёс Манн на второй день, когда преследователь — а в том, что это было именно преследование, сомнений уже не оставалось, — не отстал ни на кабельтов, несмотря на все перемены курса, какие пробовали предпринять «Святой Михаил» и " Северная звезда'. — Торговец так не ходит, Дзимитори-сан. Торговец бережёт паруса и канаты, торговец избегает лишнего риска. А этот идёт так, будто снасти ему не жалко порвать, лишь бы не упустить добычу.
— Пираты? — спросил Дмитрий, ощущая, как знакомый холодок пробегает по спине — тот самый, что он испытывал прежде перед встречей с незнакомыми народами, но теперь окрашенный уже не любопытством, а вполне отчётливой тревогой.
— Либо пираты, либо капер без промысловой грамоты, что по сути одно и то же, — мрачно кивнул англичанин. — В здешних водах, вдали от всякого берега, от всякого закона, кроме силы пушек, разница между честным каперством и голым разбоем становится делом одной лишь удачи да того, кто первым откроет огонь.
Ротгирс, вызванный на совет с «Северной Звезды» на шлюпке, подтвердил худшие опасения: судно, идущее следом, судя по обводам корпуса и высоте мачт, было быстроходным барком, из тех, что предпочитают вольные капитаны, промышляющие у африканского побережья добычей с испанских и португальских кораблей, — но случалось, что такие суда, встретив цель победнее защищённую, не гнушались добычей любого флага, был бы груз да слабая оборона.
— У нас на двоих всего шестнадцать пушек, — подсчитал Манн, разворачивая на столе схему вооружения обоих кораблей. — Немного, но и груз наш — не одно лишь серебро, что мягче воска под ядром. У нас есть люди, обученные драться. — Он бросил взгляд на Дмитрия. — Ваши воины, Дзимитори-сан, — сколько среди них найдётся тех, кто не оробеет перед абордажем, если до него дойдёт?
— Все двадцать, — ответил Дмитрий без колебаний, и в голосе его прозвучала твёрдость, за годы, проведённые в Японии, ставшая для него столь же естественной, как некогда, в другой жизни, естественной была речь на родном языке. — Мои люди — самураи. Абордаж чужого корабля страшит их не больше, чем оборона крепостной стены. Может, даже меньше — там хотя бы враг виден в лицо, а не прячется за пушечным дымом.
Решение приняли единодушно и быстро: не дожидаться нападения под покровом ночи, когда преимущество неизвестности будет полностью на стороне преследователя, а встретить опасность засветло, на собственных условиях, — сомкнуть оба корабля бортами так, чтобы огонь их пушек перекрывал сектор друг друга, и приготовиться к бою прежде, чем чужак решится наконец сократить дистанцию.
Ждать пришлось недолго. К полудню третьего дня преследования незнакомое судно, до того державшееся на безопасном отдалении, вдруг резко изменило курс, ложась на перехват, — и когда расстояние сократилось настолько, что стала различима носовая фигура в виде оскаленной морской твари, а вслед за тем и первый предупредительный выстрел лёг фонтаном воды в полукабельтове от «Северной Звезды», всякие сомнения в намерениях чужака развеялись окончательно.
— К орудиям! — скомандовал Манн, и палуба «Святого Михаила» в единый миг превратилась из места мирных корабельных хлопот в тесное, слаженное поле подготовки к бою: матросы бросились раскатывать пушечные станки, канониры засыпали порох, а воины дружины Дмитрия, до того томившиеся вынужденным бездельем долгих недель штиля и попутного ветра, разобрали оружие с той стремительной, отточенной годами тренировок собранностью, что превращала двадцать человек в единый, слаженный механизм.
Первый настоящий залп чужого барка лёг ближе прежнего, разбив в щепы часть фальшборта на носу «Северной Звезды» и ранив осколками двух матросов, — и в ответ загрохотали пушки обоих кораблей Дмитрия, наполнив воздух едким дымом и грохотом, от которого, казалось, содрогалось само море. Бой этот, первый настоящий морской бой в жизни Дмитрия, оказался не похож ни на одно из сражений, что он видел прежде на суше, — здесь не было ни строя пехоты, ни привычной глазу самурая дистанции клинков, лишь оглушительный, почти невыносимый грохот, дым, застилающий солнце, и то особое, животное напряжение, с каким люди ждут, попадёт ли следующее ядро именно в них.
Чужой барк, превосходивший оба корабля Дмитрия скоростью, но уступавший в числе пушечных стволов, попытался было обойти «Святого Михаила» с наветренной стороны, чтобы взять его в два огня вместе с надвигающейся «Северной Звездой», — но Ротгирс, разгадав манёвр прежде, чем тот успел завершиться, приказал резко повернуть, подставляя противнику весь борт с готовыми к выстрелу орудиями, и следующий залп, куда более удачный, чем прежние, снёс чужаку часть фок-мачты, заставив судно на миг потерять управление.
Именно этот миг и решил исход схватки: пираты, поняв, что лёгкой добычи, на какую рассчитывали, не получится, а поредевший такелаж грозит и вовсе оставить их беспомощными посреди открытого океана, предпочли не рисковать дальнейшим сражением. Барк резко отвернул, ложась на новый курс, и, отстреливаясь напоследок беспорядочными, уже не прицельными залпами, начал стремительно удаляться, пока не растворился на горизонте так же незаметно, как появился двумя днями раньше.
На «Северной Звезде», как выяснилось после боя, погиб один матрос-голландец, придавленный обломком рухнувшей реи, и ещё четверо получили ранения различной тяжести; на «Святом Михаиле» обошлось без смертей, хотя один из воинов дружины, молодой Сабуро, тот самый, что первым заметил антилоп на склонах Столовой горы, получил глубокую рану щепой в плечо — рану болезненную, но, по заверению корабельного лекаря, не грозившую увечьем при должном уходе.
Дмитрий, обходя палубу после боя и видя, как матросы обеих национальностей, японцы и европейцы, вместе перевязывают раненых и растаскивают обломки такелажа, ощутил вдруг с особенной, почти пронзительной ясностью то, что прежде понимал лишь умозрительно: страх смерти, испытанный вместе, роднит людей крепче любых торжественных клятв. Хатта, поймав его взгляд, коротко поклонился — без слов, но в этом поклоне читалась благодарность за то доверие, что Дмитрий выказал дружине перед боем, и молчаливое обещание, что доверие это не окажется напрасным впредь.
— Хорошо дрались твои люди, Дзимитори-сан, — сказал вечером Ротгирс, когда оба капитана и Дмитрий собрались в каюте, чтобы обсудить повреждения и наметить дальнейший путь. — Признаться, я опасался, что самураи, привычные к клинку, оробеют перед пушечным дымом. Ошибся, и рад этой ошибке.
— Они не воевали прежде на море, — согласился Дмитрий, всё ещё чувствуя в теле то особое, тяжёлое опустошение, что накатывает на человека после отступившей опасности. — Но страх, испытанный однажды на суше, ничем не отличается от страха, испытанного на палубе. И оба раза лекарство одно — не поддаться ему первым.
Манн, разливая по чаркам можжевеловую водку из давно початой бутылки, кивнул с той сдержанной похвалой, какая и приличествует бывалому капитану.
— Что ж, будем считать это боевым крещением вашей дружины в водах, для них прежде неведомых. Дальше, за экватором, снова пойдут пассаты, спокойные и попутные, — с месяц, а то и меньше, и мы увидим наконец берега Европы. Но помяните моё слово: в открытом океане расслабляться рано никогда, покуда не бросишь якорь в доме гавани.
Дмитрий, поднимая свою чарку в свете корабельного фонаря, думал уже не о минувшей опасности, а о том свёртке, что остался лежать под приметным камнем у подножия далёкой африканской горы, — о письме, что теперь, быть может, уже нашло своего первого посредника среди голландских капитанов, идущих на восток, к Батавии и далее, к Дэдзиме, — письме, которое однажды, через месяцы, а то и годы, ляжет в руки О-Тиё, и она, развернув старательно выведенные Сирокани столбцы иероглифов, узнает наконец, что муж её жив, что путь его хоть и удлинился многократно против прежних расчётов, но не прервался, и что каждая пройдённая миля, включая и эту, отмеченную грохотом пушек и запахом порохового дыма, была лишь ещё одним шагом на долгой дороге, ведущей его домой.
За кормой «Святого Михаила» темнел океан, безбрежный и равнодушный к людским тревогам, а впереди, за невидимой пока чертой экватора, лежал путь на север — к пассатам, к берегам далёкой Европы, а оттуда, если Бог, как говорил Ротгирс, будет милостив к их парусам, — и к северным воротам Московии, куда посланник сёгуна и императора Дзимитори-сан стремился уже который месяц через штормы и величавую мощь трёх океанов.