Первые три дня плавания прошли спокойно. Ветер дул ровный, и команда, постепенно привыкая друг к другу, начала входить в ритм корабельной жизни. Японские матросы, поначалу настороженно косившиеся на голландцев и англичан, вскоре обнаружили, что те знают своё дело не хуже, чем они сами, и вскоре на палубе воцарилась та особая, деловая атмосфера, в которой люди, объединённые общей целью, находят общий язык даже без слов.

Дмитрий большую часть времени проводил на палубе, вглядываясь в горизонт и сверяясь с картами нарисованные по скудным сведениям, что удалось собрать от голландцев и в фактории Мацумаэ. Вокруг простиралось море, постепенно менявшее свой характер по мере продвижения на север: вода становилась холоднее, темнее, и ветер приобрёл ту особую, колючую свежесть, которая напоминала ему о его детстве, проведённом в далёком городе на берегу другого, такого же холодного моря. Иногда по ночам, когда он стоял на палубе и смотрел на небо, усеянное звёздами, ему казалось, что он видит те же самые звёзды, что когда-то видел ребёнком, — но тогда он не знал, что они приведут его сюда, в эту неведомую страну, на этот корабль, под эти паруса.

Айны, когда корабли наконец пристали к берегу на южной оконечности Эдзо, встретили их настороженно, но без враждебности. Несколько десятков мужчин с копьями и луками стояли на берегу, наблюдая за приближением двух больших судов, и Дмитрий, стоя на палубе «Святого Михаила», отчётливо видел, как они переговариваются между собой, оценивая незнакомых гостей. Но когда он, сойдя на берег в сопровождении лишь двух воинов из своей дружины, продемонстрировал костяную фигурку медведя, висевшую у него на груди, и назвал имя Айн-э-куру, их отношение переменилось мгновенно. Один из встречавших, мужчина лет сорока с густой чёрной бородой и татуировками вокруг рта, шагнул вперёд и произнёс на ломаном японском, почти так же, как говорил старый вождь:

— Айн-э-куру ждёт тебя. Иди за мной. Твои люди могут остаться на кораблях — здесь им ничто не угрожает.

Дмитрий, помня наставления Мацумаэ, склонил голову в знак уважения и ответил, стараясь говорить медленно и чётко:

— Я пришёл не как завоеватель. Я пришёл как друг и гость. Я хочу говорить с Айн-э-куру о торговле и о дружбе между нашими народами. И я хочу показать ему, что моё слово — твёрдое, как камень.

Старейшина айнов, когда Дмитрий предстал перед ним, сидел у большого костра в центре стойбища, окружённый своими соплеменниками, и смотрел на гостя с той же спокойной, изучающей внимательностью, с какой он рассматривал его в их первую встречу. Дмитрий, подойдя ближе, опустился на колени прямо на землю — не в японском поклоне, но так, как сел бы перед равным, — и произнёс те слова, которые готовил всю дорогу:

— Я пришёл к тебе, Айн-э-куру, как ты приглашал меня. Я пришёл с миром и с уважением к твоей земле и твоему народу. Я не хочу отнимать у тебя ничего, что тебе принадлежит. Я хочу предложить тебе то, что принесёт пользу нам обоим: нашу сталь, наш шёлк, наши знания — в обмен на ваши меха, вашу рыбу, ваши знания о северных морях. И я хочу, чтобы ты знал: у меня нет ни сил, ни желания принуждать тебя силой. Если ты скажешь «нет», я уйду так же мирно, как пришёл.

Айн-э-куру долго молчал, глядя на него, затем медленно поднялся и подошёл ближе, и Дмитрий почувствовал запах дыма, кожи и старого дерева, исходивший от старика.

— Ты говоришь так же, как и в прошлый раз, — произнёс тот наконец на своём языке, и переводчик, стоящий рядом, поспешно перевёл его слова. — В твоих словах нет лжи. Я вижу это. И я помню, как ты смотрел тогда на меня — не свысока, как другие чужаки, а как равный. За это я готов говорить с тобой. Но запомни: если ты обманешь меня, твои корабли не уйдут отсюда живыми. Мои люди могут не уметь обращаться с вашими пушками, но они умеют обращаться с ветром и водой. И они утопят тебя в этом проливе, если ты причинишь зло моему народу.

— Я понимаю, — ответил Дмитрий, не отводя взгляда. — И принимаю это. Потому что пришёл сюда не для того, чтобы причинять вам зло. Я пришёл сюда, чтобы между нашими народами не было вражды и недопонимания.

Вокруг раздался шёпот — айны переглядывались, передавая друг другу впечатления от этого необычного гостя. И Дмитрий почувствовал, что первый шаг сделан правильно. Остальное должно было решиться в ближайшие дни, за костром, за разговорами, за тем обменом дарами и обещаниями, который мог либо скрепить их союз, либо навсегда его разрушить. Но сейчас, сидя у огня рядом с Айн-э-куру, слушая, как тот рассказывает о своих землях, о людях, о медведях и о море, Дмитрий с удивлением для себя понял, что впервые за долгие месяцы чувствует не страх, а предвкушение. То самое предвкушение, которое он испытывал когда-то, когда впервые взял в руки плотницкий инструмент в этой чужой стране, когда впервые построил своё изделие из дерева, когда впервые увидел, как его работа приносит пользу людям. Может быть, думал он, глядя на огонь, это и есть та самая дорога, ради которой он и был послан сюда. Не для того, чтобы открывать новые земли для торговли, а для того, чтобы понять, что между народами нет непреодолимых границ, если есть уважение и желание говорить.

Корабли стояли у берега, паруса были убраны, и в тишине осеннего вечера Дмитрий слышал, как вода плещется о борта, как ветер шелестит в кронах деревьев за стойбищем, и как вдали, где-то за горизонтом, начинается та самая большая вода, которая должна была привести к землям его предков. А пока что он сидел у костра с айнами, и в его душе, вопреки всему, росла тихая, глубокая радость человека, который наконец-то знает, куда идёт.

Утро следующего дня застало стойбище айнов в необычном оживлении. Женщины сновали между жилищами, мужчины разжигали костры, и Дмитрий, выйдя из хижины, где провёл ночь, понял: сегодня решится многое.

Айн-э-куру встретил его у большого костра, уже без вчерашней настороженности во взгляде.

— Мои люди говорили с духами всю ночь, — сказал старейшина, кутаясь в меховую накидку. — Духи сказали: этому человеку можно верить. Но духи любят ошибаться, поэтому я буду смотреть за тобой сам, своими глазами, ещё много лун. А пока — прими то, что мы можем дать тебе в знак начала пути.

Он подал знак, и к костру потянулась вереница соплеменников с дарами. Первым положили к ногам Дмитрия три больших связки собольих шкур — настолько тёмных и густых, что мех отливал синевой в утреннем свете. За ними — резные костяные амулеты, каждый в форме медведя или орла, вырезанные с той же грубоватой, но точной силой, с какой был сделан и оберег, некогда открывший Дмитрию путь к этому костру. Молодая женщина поднесла плетёный короб с вяленой рыбой и кореньями — припасы на дорогу, как объяснил переводчик, «чтобы Айн-э-куру знал: ты не уйдёшь голодным из его земли». Последним положили к его ногам длинное копьё с наконечником из моржовой кости, отполированным до блеска.

— Это копьё принадлежало моему отцу, — сказал старейшина, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на тепло. — Я дарю его не воину. Я дарю его человеку, который пришёл говорить, а не воевать. Пусть оно напоминает тебе, что сила и мудрость — не одно и то же, но идут рядом, как ты и твой корабль.

Дмитрий поклонился так низко, как только позволяла ему спина, и, выпрямившись, снял с пояса свой собственный клинок — не парадный, но добротной работы, с гардой, украшенной тонкой чеканкой, — и протянул его старейшине обеими руками.

— Пусть эта сталь останется в твоём роду, Айн-э-куру, как знак того, что слово, данное у этого костра, крепче любого металла. Я вернулся сюда — не как гость, а как друг, который держит обещания.

Старик принял клинок, долго рассматривал его, а затем кивнул, будто что-то для себя решив окончательно.

К полудню, когда корабли уже готовились сняться с якоря, а последние тюки с мехами и провизией поднимали на борт «Святого Михаила», капитан 'Северной звезды" — голландец Виллем Ротгирс, человек немногословный и сухой, как вяленая треска, но безупречно знавший здешние воды по рассказам поморов и собственным картам, — пригласил Дмитрия в свою каюту.

На столе, придавленная компасом и куском янтаря, лежала карта, испещрённая пометками на голландском и японском вперемешку.

— Смотрите сюда, Дзимитори-сан, — начал капитан, водя огрубевшим пальцем по линии побережья. — От этого стойбища мы пойдём вдоль восточного берега Эдзо, здесь пролив узкий и коварный, течения меняются четыре раза на дню — придётся идти осторожно, возможно, встанем на день-два, если ветер повернёт не в нашу пользу. Дальше — вот здесь, — палец скользнул севернее, — есть ещё одно поселение айнов, побольше вашего нового друга, они торгуют с курильцами. Туда мы зайдём за пресной водой и, если получится, за проводником дальше на север.

— А после? — спросил Дмитрий, наклоняясь над картой.

— После — самое трудное. — Ротгирс помрачнел. — Пролив между Эдзо и большой северной землёй, которую местные зовут Карафуто. Голландские шкиперы, что ходили здесь до меня, отмечали сильные туманы в это время года и рифы, не нанесённые ни на одну карту толком верно. Пойдём медленно, будем промерять глубину постоянно. Если повезёт с погодой — доберёмся до северной оконечности Карафуто недели за три, может, чуть больше. Там, по слухам айнов, живут люди, которых называют «нивхи» или «гиляки» — с ними, говорят, торгуют и китайцы, и, возможно, кто-то с материка ещё севернее.

Дмитрий долго смотрел на карту, туда, где линия берега терялась в белом пятне неизвестности, и в груди у него снова шевельнулось то самое чувство — не страх, но острое, почти детское предвкушение.

— Значит, идём дальше, — сказал он тихо, скорее самому себе, чем капитану.

— Идём дальше, — согласился Ротгирс и, впервые за всё плавание, позволил себе подобие улыбки. — Раз уж айны вас отпустили живым и с подарками — грех не воспользоваться удачей, пока она с нами.

Паруса поднялись с полуденным ветром. Дмитрий стоял на палубе, глядя, как берег с фигурами провожающих айнов медленно тает вдали.

Второе поселение айнов, о котором говорил Ротгирс, показалось на горизонте на исходе третьего дня пути — сначала как редкие дымки над низким берегом, затем как скопление длинных, крытых тростником жилищ, вытянувшихся вдоль неширокой бухты. Место было куда многолюднее прежнего стойбища: здесь стояло не меньше сорока лодок, вытащенных на песок, а на воде покачивались ещё с десяток — рыбаки как раз возвращались с уловом, и весь берег был усеян людьми, разделывающими рыбу на вешалах.

Когда «Святой Михаил» и «Северная звезда» встали на якорь на почтительном расстоянии от берега, среди айнов началось заметное волнение. Мужчины похватали копья, женщины поспешно загоняли детей в жилища, и на берегу выстроилась настороженная толпа — куда более многочисленная и куда менее миролюбивая на вид, чем та, что встречала Дмитрия несколько дней назад.

— Здесь нас не ждут, — заметил Ротгирс, разглядывая берег в подзорную трубу. — И, судя по всему, наслышаны о голландских и японских кораблях не самым добрым образом. Курильцы, что торгуют с ними, видно, успели наговорить всякого.

Дмитрий велел спустить шлюпку. На этот раз он взял с собой не воинов, а лишь толмача-айна из первого стойбища — молодого юношу по имени Сирокани, которого Айн-э-куру, к удивлению Дмитрия, отправил вместе с ним «для верности слова», как он выразился. Присутствие соплеменника, судя по всему, и должно было сыграть решающую роль.

Едва шлюпка коснулась песка, Сирокани, не дожидаясь, пока Дмитрий выйдет, спрыгнул в воду и, подняв руки, что-то громко закричал на своём языке — быстро, нараспев, явно называя имя Айн-э-куру и показывая на костяную фигурку медведя, которую Дмитрий уже держал на вытянутой ладони. Толпа на берегу заволновалась, копья опустились не сразу, но опустились — сначала у стоявших в первом ряду стариков, затем и у молодых.

Вождь этого стойбища, невысокий коренастый человек с сединой в бороде и шрамом, пересекавшим бровь, вышел вперёд и долго разглядывал и медведя, и самого Дмитрия, будто взвешивая что-то в уме. Затем произнёс несколько слов, Сирокани, повернувшись к Дмитрию, перевёл с явным облегчением в голосе:

— Он говорит: раз тебя послал Айн-э-куру, ты не враг. Он говорит: заходи к костру, будешь гостем один день. Но корабли пусть держатся там, где стоят — так спокойнее для всех.

Дмитрий поклонился и, коснувшись рукой груди, ответил через толмача, что не станет злоупотреблять гостеприимством и просит лишь пресной воды и, если возможно, немного вяленой рыбы в обмен на железные ножи и куски ткани — товар, который он специально заготовил для таких встреч. Вождь, услышав про обмен, впервые за всё время улыбнулся — сдержанно, одними глазами, — и махнул рукой в сторону ручья, стекавшего с холмов к морю.

Остаток дня прошёл в делах простых и оттого особенно приятных Дмитрию после напряжения последних недель: матросы обоих кораблей сновали с бочками к ручью, наполняя их до краёв студёной, прозрачной, как стекло, водой; женщины стойбища, поначалу настороженно, а затем всё смелее, выносили к берегу вязанки вяленой рыбы, корни какого-то местного растения, отдалённо напоминавшего репу, и связки водорослей, высушенных и свёрнутых в тугие рулоны. В обмен они брали ножи, иглы, куски выкрашенной в синий цвет хлопковой ткани — и разглядывали эти вещи с тем детским восторгом, что не имеет никакого отношения ни к бедности, ни к богатству, а лишь к чистой радости нового.

Дмитрий, сидя вечером у костра рядом с вождём — того звали, как удалось разобрать через переводчика, что-то вроде Нонакара, — слушал его рассказы о море, что лежало к северу: о проливе, где течения сталкивались друг с другом с такой силой, что лодки переворачивались на ровном месте; о тумане, что порой стоял неделями, скрывая солнце и звёзды одновременно, так что даже самые опытные охотники теряли направление; и о людях, живущих на дальнем берегу того пролива, — молчаливых, суровых, промышлявших рыбной ловлей и охотой на морского зверя, которых айны называли то ли «оленными людьми», то ли просто «теми, кто на той стороне».

— Он говорит, — переводил Сирокани, — что зимой, когда пролив замерзает, можно перейти по льду. Но сейчас — нет, сейчас надо на лодках, и надо очень бояться тумана.

— Передай ему, — сказал Дмитрий, — что мы благодарны за предупреждение и будем осторожны. И что если духи будут милостивы, я, может быть, вернусь этим же путём — и тогда снова сяду у его костра.

Нонакара выслушал перевод, кивнул с достоинством, а затем, порывшись в мешочке на поясе, вытащил небольшой амулет из моржового клыка, вырезанный в форме касатки, и молча протянул его Дмитрию — без долгих речей, без ритуала, каким сопровождалось дарение копья у Айн-э-куру, но с тем же самым выражением лица, что говорило больше любых слов.

К утру бочки были полны, трюмы пополнились вяленой рыбой и кореньями, и корабли снова подняли якоря. Дмитрий, стоя на палубе, смотрел, как берег со стойбищем растворяется в утренней дымке, и думал о том, как причудливо устроен мир: ещё неделю назад он не знал даже имени этих людей, да что там имени, в своей прошлой жизни он даже понятия не имел, что прибрежные воды Японии населяли эти народы, каких не станет ещё до того, как наступит двадцатый век. Но сейчас увозил с собой частицу их жизни, вырезанную из моржового клыка, — и оставлял им частицу своей, в виде железных ножей и синей ткани. Так, думал он, наверное, и рождается то, что впоследствии называют дружбой между народами: не громкими договорами, а горстью соли, отданной незнакомцу у костра.

Пролив, которым капитан Ротгирс называл узкую полосу воды между Эдзо и Карафуто, встретил их именно так, как он и предупреждал, — туманом. Тот опустился на третий день плавания на север внезапно, будто кто-то набросил на море мокрое серое полотно, и в течение нескольких часов видимость сократилась настолько, что с носа «Святого Михаила» нельзя было разглядеть корму. Ротгирс велел убрать большую часть парусов, выставил на носу матроса с лотом, беспрестанно промерявшего глубину, и корабль пополз вперёд едва ли не шагом, ориентируясь на редкие удары в судовой колокол, доносившиеся с «Северной звезды», шедшей позади.

Дмитрий, стоявший рядом с капитаном, не мог отделаться от странного, почти мистического чувства: в этой белой пустоте, где не было видно ни неба, ни моря, ни горизонта, а лишь глухой плеск воды о борт да редкие крики чаек, доносившиеся неведомо откуда, ему казалось, что корабль плывёт не по воде, а сквозь саму пустоту — ту пустоту, о которой говорил с ним тот монах в дзен-буддийских беседах.

«Му» — пустота, не имеющая формы, но полная возможностей. Здесь, среди этого молочного марева, эта отвлечённая философская категория вдруг обрела пугающую, осязаемую плоть.

— В такие часы, Дзимитори-сан, — произнёс Ротгирс, не отрывая взгляда от компаса, — молятся все: и протестанты, и католики, и, я так понимаю, буддисты тоже. Море не разбирает вероисповеданий.

— Один мой знакомый дзен-буддистский монах сказал бы, — ответил Дмитрий, — что как раз в такие часы молиться и не нужно. Нужно просто быть здесь, в этом тумане, ничего не желая и ничего не боясь. Тогда туман перестаёт быть врагом.

Голландец хмыкнул — не насмешливо, а с той сухой, уважительной иронией, с какой много повидавшие моряки обычно относятся к философии сухопутных людей, — но ничего не ответил, лишь плотнее закутался в просмоленный плащ и продолжил вглядываться в белую мглу.

Туман держался два с половиной дня. За это время оба корабля дважды теряли друг друга из виду и находили снова лишь по колокольному звону да редким пушечным выстрелам, которыми обменивались капитаны в условленные часы. Рифы, о которых предупреждал Ротгирс, дали о себе знать однажды ночью, когда лотовый вдруг закричал о резком уменьшении глубины, и «Святой Михаил» едва успел отвернуть, услышав совсем рядом, в темноте, глухой рокот бурунов, разбивающихся о невидимые камни. Ротгирс после этого случая не покидал палубы почти сутки, а Дмитрий, стоя рядом с ним в молчаливой готовности помочь, чем может, впервые за долгое время поймал себя на мысли, что искренне, всем сердцем боится — не за себя, а за тех, кто был вверен его заботе: за матросов, за дружину, за само дело, ради которого он пустился в этот путь.

Когда туман наконец разошёлся, открыв взглядам низкий, поросший густым хвойным лесом берег Карафуто, вся команда высыпала на палубу, будто вынырнув на поверхность после долгого погружения под воду. Солнце, впервые за трое суток показавшееся из-за туч, светило неярко, по-осеннему, но после белой мглы казалось почти нестерпимо ярким, и матросы щурились, крестились, а кто-то из японцев вслух благодарил ками моря за спасение.— Карафуто, — произнёс Ротгирс, когда последний клочок тумана растаял над водой.

Он сказал это негромко, почти буднично, но Дмитрий заметил, как голландец задержал взгляд на берегу. В голосе его не было прежней уверенности. Скорее, облегчение человека, который наконец увидел землю после двух с половиной суток плавания вслепую.

— Мы вышли точно туда, куда должны были? — спросил Дмитрий.

Ротгирс не ответил сразу. Он сверился с компасом, затем посмотрел на солнце, на берег и снова на компас.

— Если мои расчёты не врут, да. Но карты здесь такие же честные, как купец после трёх кружек пива. Могут сказать правду, а могут и нет.

Дмитрий усмехнулся.

— Значит, будем верить не карте.

— Именно. Будем верить воде, ветру и лоту. Они пока ни разу нас не обманули.

Корабли легли на северный курс.

Карафуто оказался совсем не похож на Эдзо. Берег здесь был суровее. Высокие тёмные хвойные деревья почти вплотную подступали к воде, кое-где между ними проглядывали голые серые скалы. Встречались небольшие бухты, устья рек и длинные полосы песка, на которых не было видно ни единого человеческого следа.

Чем дальше они шли на север, тем холоднее становился воздух.

Утром матросы уже надевали поверх рубах тёплые куртки, а на палубе всё чаще появлялись тонкие корочки льда. Однажды Дмитрий проснулся ещё до рассвета и обнаружил на канатах серебристый иней.

Осень здесь не приходила — она словно обрушивалась на землю сразу всей тяжестью.

На четвёртый день пути Ротгирс приказал держаться ближе к берегу.

— Нам нужно, чтобы у нас всегда был запас пресной воды и дров. — объяснил он. — Иначе, если пойдём дальше без пополнения запасов, через несколько месяцев начнём жечь собственные ящики.

— Здесь никто не живёт?

Голландец пожал плечами.

— Живут. По крайней мере, так говорили айны. Но где именно — одному Богу известно.

Они бросили якорь возле небольшой бухты. На берег отправили две шлюпки. Несколько человек набрали воды из ручья, другие принялись рубить сухостой.

Дмитрий стоял на палубе и смотрел на лес.

Что-то в этом месте ему не нравилось.

Не было слышно ни человеческих голосов, ни лая собак, ни топора, ни дыма от костров. Только ветер шевелил верхушки деревьев.

— Странно, — сказал он.

— Что?

— Мы знаем, что здесь живут люди. Но я не вижу ни одного следа.

Ротгирс поднял подзорную трубу.

— А я вижу.

— Где?

Голландец молча протянул трубу.

Дмитрий посмотрел туда, куда указывал капитан. Сначала он ничего не заметил.

Потом увидел. На противоположном берегу небольшой речушки, почти скрытый среди кустов, стоял человек.

Он был неподвижен.

Настолько неподвижен, что Дмитрий сначала принял его за дерево.

В руке у незнакомца был лук.

— Нас заметили, — произнёс Дмитрий.

Ротгирс медленно опустил трубу.

— Да.

— Сколько их?

— Пока вижу одного.

— А я думаю, что остальные просто не хотят, чтобы мы их видели.

Капитан посмотрел на него и мрачно усмехнулся.

— Вот теперь вы начинаете становиться настоящим моряком, Дзимитори-сан.

К берегу подошёл ещё один человек.

Затем третий. Они не приближались. Просто стояли среди деревьев и наблюдали за чужаками.

Ротгирс приказал матросам не поднимать оружия.

Через некоторое время Дмитрий велел Сирокани выйти вперёд. Юноша долго смотрел на людей в лесу, затем что-то громко произнёс на айнском.

Ответа не последовало.

Он повторил вопрос.

На этот раз с берега донёсся короткий крик.

Сирокани нахмурился.

— Они не понимают меня.

— Айнский язык здесь не знают? — спросил Дмитрий.

— Похоже, нет.

Дмитрий почувствовал неприятный холод под сердцем.

Значит, они действительно вошли в другую землю.

Он велел поднять над кораблём белую ткань и приказал одному из матросов положить на берег железный нож и отрез синей ткани.

Люди в лесу долго совещались.

Наконец один из них вышел на открытое место. Он был одет в меховую одежду сшитую из шкур диких животных, на ногах имел высокие шнурованные сапоги из кожи, а за спиной висел широкий лук. Лицо его было круглым, волосы длинные, чёрные, перехваченные сзади верёвкой из высушенных жил животных. На вид ему было не больше тридцати, но может и больше.

Он подошёл к самой воде, посмотрел на нож с тканью, затем на людей в лодке.

После этого медленно снял с пояса верёвочный кукан на котором висели свежепойманные, крупные рыбины с красными плавниками и бросил на песок.

Дмитрий улыбнулся.

— Вот теперь разговор пошёл.

Он велел принести из шлюпки второй нож и бросить его на берег.

Незнакомец подобрал подарки.

Несколько минут ничего не происходило.

Затем он поднял руку и указал куда-то на север.

— Что он показывает? — спросил Дмитрий.

Сирокани покачал головой.

— Не знаю.

Но капитан Ротгирс уже смотрел на северный горизонт.

— Я знаю.

— Что?

Голландец взял подзорную трубу.

— Там вода.

— Можно подумать мы этого не знали.

— Нет. Там другая вода.

Он протянул трубу Дмитрию.

Тот посмотрел—далеко впереди, за низким мысом, берег словно исчезал.

Сначала Дмитрий решил, что это туман.

Но затем понял: перед ними действительно простиралось огромное водное пространство.

— Пролив?

Ротгирс медленно покачал головой.

— Не знаю.

Он достал карту.

На ней северная часть Карафуто была изображена несколькими неровными линиями, а дальше начиналось огромное белое пятно.

— Здесь, — сказал он, проводя пальцем по карте, — дальше никто из тех, с кем я говорил, толком не знает, что находится.

— А эти знают?

— Возможно…

Дмитрий снова посмотрел на человека на берегу.

Тот всё ещё стоял неподвижно, но вдруг поднял руку и несколько раз резко махнул ею, указывая на север.

Потом показал на море.

После этого провёл ладонью по горлу.

Дмитрий замер.

— Он предупреждает нас.

— О чём?

— Не знаю.

Через переводчика, жесты и несколько слов, которые Сирокани сумел подобрать из рассказов айнов, смысл постепенно начал становиться понятнее.

На севере была большая вода. А за ней — земля. Но между ними лежали сильные течения, возможно туманы…А ещё там жили другие люди. Очень много других людей.

Дмитрий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он впервые понял, что прежние рассказы айнов о «людях на другой стороне» были не сказкой и не преувеличением, за Карафуто действительно начинался другой мир.

Через два дня они продолжили путь,

берег постепенно изгибался к западу,

вода становилась всё более мутной, а течение — заметнее. Иногда корабли словно сами собой начинали медленно смещаться в сторону, и Ротгирс напару с Манном ругались заставляя рулевых исправлять курс.

На третий день Дмитрий проснулся от громкого крика с палубы.

— Земля!

Он выскочил наверх.

Впереди действительно была земля.

Но это был уже не тот берег, который они привыкли видеть последние недели.

Перед ними открывалась огромная водная гладь. Справа, далеко на юге, оставался Карафуто, слева, за широким пространством воды, темнел неизвестный материковый берег, а между ними простирался залив, настолько огромный, —что противоположный берег местами едва различался в утреннем тумане.

Ротгирс стоял у борта и молчал.

— Что это? — спросил Дмитрий.

Капитан долго смотрел вперёд.

— Вот этого я не знаю.

Он достал карту и развернул её прямо на палубе. Палец его остановился на самом краю, где было написано по-голландски:

«Onbekend land»—«Неизвестная земля».

Дмитрий посмотрел на него.

— Значит, мы первые?

— Нет, — ответил Ротгирс. — Люди здесь жили задолго до того, как мы появились.

Он указал на берег.

В утреннем тумане вдруг показалась тонкая струйка дыма. Затем вторая… третья.

— Но мы первые из тех, кто нанесёт это место на карту.

Дмитрий взял подзорную трубу.

На берегу показались лодки.

Они были совсем не похожи на японские.

Длинные, узкие, с высокими носами, легко скользившие по воде. На одной из них стояли двое мужчин, какие смотрели прямо на корабли.

— Кто они? — спросил Дмитрий.

Ротгирс ответил не сразу.

— Насколько я знаю это по моему… гиляки.

Дмитрий нахмурился.

— Гиляки? Они как то связаны с айнами?

— Думаю, что нет.

— Тогда к кому они относятся?

Голландец пожал плечами.

— Вот это нам ещё предстоит узнать.

Незнакомые лодки приближались, не слишком быстро, словно делая разведку.

Чем ближе они становились, тем яснее Дмитрий видел людей на них. Они были одеты в меха, на их лицах не было ни удивления, ни страха, только настороженность. Один из них поднял копьё, другой что-то крикнул.

Слова были совершенно незнакомыми.

Дмитрий почувствовал, как рядом напряглись его воины.

Руки сами легли на рукояти мечей.

Он поднял ладонь.

— Никому не двигаться.

— Дзимитори-сан… — начал Ротгирс.

— Спокойно! — Дмитрий не сводил глаз с приближающихся лодок.— Они пока не нападают.

Одна из лодок подошла настолько близко, что можно было разглядеть лицо стоявшего впереди мужчины, тот что-то сказал. Дмитрий естественно не понял ни слова. Мужчина повторил.

Тогда Дмитрий сделал то единственное, что казалось ему правильным.

Медленно вытащил из-за пояса свои мечи и медленно положил их на палубу, потом поднял пустые руки.

Незнакомец долго смотрел на него, опустил копьё, сказал что-то своим спутникам и впервые на его лице появилось выражение, похожее на улыбку.

Сирокани, стоявший рядом, тихо произнёс:

— Кажется, он понял.

— Что именно?

Юноша посмотрел на Дмитрия.

— Что ты пришёл не воевать.

А впереди начинался Амурский мир — мир людей, которые ещё не знали ни его имени, ни имени его страны.

И Дмитрий впервые за всё путешествие почувствовал не страх перед неизвестностью, а благодарность за то, что неизвестность всё ещё существует.

— Ну что же, — тихо сказал он. — Давайте познакомимся.

Устье большой реки, которую айны называли Амур, а местные жители — как вскоре выяснилось, назывались гиляки, они же нивхи.

Поселение, какое Дмитрий со своей командой обнаружили в глубине берега ведущее, как выяснилось позже торговлю с курильцами, айнами и — что особенно интересовало обоих капитанов суден — с людьми, спускавшимися по великой реке с материка. Поселение нивхов не такое большое, как второе стойбище айнов, было выстроено иначе: полуземлянки, крытые дёрном и корой, стояли вперемешку с лёгкими летними жилищами на сваях, а на берегу сушились не только рыболовные сети, но и шкуры — оленьи, медвежьи, и что-то, отдалённо напоминавшее собачьи упряжи, аккуратно развешанные на просушку.

Встреча вышла на удивление короткой и лишённой всякой торжественности. Дмитрий, наученный опытом, снова сошёл на берег с костяным медведем на груди — хотя здесь, среди нивхов, символ этот значил, возможно, меньше, чем среди айнов, — но, к его удивлению, старейшина поселения, худой жилистый старик с изрезанным морщинами лицом, лишь взглянул на фигурку, кивнул с видом человека, для которого чужие обереги — дело хоть и уважаемое, но не первостепенное, и указал рукой на пришвартованные лодки соплеменников, откуда как раз выгружали связки соболей и лисьих шкур.

— Он говорит, — перевёл на этот раз не Сирокани, а один из голландских матросов, немного знавший местное наречие по прежним плаваниям, — что чужаков видел и раньше. Приходили с юга на лодках, приходили с запада по большой реке. Торговали честно — он не против торговать и с вами.

Дальнейшее прошло буднично и деловито, почти как на ярмарке: обмен мехов на железо, ткань и немного соли, которую здесь ценили особенно высоко, наполнение бочек пресной водой из протоки, впадающей в устье, короткий, но сердечный обед у общего костра, где Дмитрия угостили копчёной кетой такого нежного и тонкого вкуса, что он невольно вспомнил рыбные блюда, которые готовили в Эдо, — и лёгкое, необременительное прощание на следующее утро, без клятв у костра и обмена оружием, но с тем же спокойным взаимным уважением, что уже не раз выручало его в этом путешествии.

— Дальше, — сказал старик на прощание, — вода станет холоднее, а земля — суровее. Люди, что живут там, к северу, — не такие, как мы. Некоторые из них торгуют, некоторые — избегают чужаков. Но говорят, — тут он сделал паузу, и глаза его прищурились с каким-то особенным выражением, — что среди них порой видят людей с бородатыми лицами и рыжими волосами, приходящих с запада по земле, а не по морю. Может, ты найдёшь среди них своих сородичей раньше, чем думаешь.

Слова эти взволновали Дмитрия сильнее, чем он готов был показать. Впервые за всё плавание кто-то — пусть и через два перевода, пусть неуверенно и с оговорками — упомянул о людях, которые могли быть его соотечественниками. Он поблагодарил старика долгим поклоном, много ниже того, что диктовал обычай, и вернулся на корабль в задумчивости, которая не покидала его до самого вечера.

Вечером того же дня Ротгирс снова пригласил его в свою каюту — теперь уже не только с картой, но и с бутылкой можжевеловой водки, извлечённой из недр личного сундука по случаю благополучного прохождения пролива.

— Ну что ж, Дзимитори-сан, — начал он, разливая напиток по двум оловянным чаркам, — самое опасное позади. Дальше — Охотское море, широкое, холодное, но куда более честное, чем этот проклятый пролив с его туманами. Пойдём вдоль берега на север, обогнём полуостров, который местные зовут Камчаткою, — там, слышал я от поморов, что бывали в этих водах прежде меня, зимуют иногда русские казаки и промышленники, ищут моржовую кость и пушнину. Если получится встретить кого из них — считайте, полдела сделано: они укажут дорогу дальше вернее любой карты.

— А после Камчатки? — спросил Дмитрий, наклоняясь над картой, где линия берега, прочерченная неуверенной рукой, обрывалась в белом пространстве куда более обширном, чем то, что осталось позади.

— После Камчатки, — Ротгирс провёл пальцем по невидимой линии, — начинается путь, которым немногие ходили и о котором ещё меньше рассказывали. Поморы называют его «морским ходом» — вдоль всего сибирского берега, через море, что местные зовут студёным, мимо устьев больших рек — Лены, Енисея, Оби, — до самого пролива у Новой Земли, а оттуда, если Бог даст и льды расступятся, — в Белое море. Ходят этим путём поморы уже не первый век, малыми судами, от становища к становищу, где зимуют, где пережидают льды. Мы пойдём тем же ходом, но на наших кораблях приспособленных для такого льда, каким полнится студёное море большую часть года, а дальше, если мы не хотим ещё два года добираться до города руссов, придётся в каких-то местах идти по суху, где-то плыть по рекам, где-то даже зимовать, потому что зимы говорят там бывают очень суровые. Так что года за два или три, если не повезёт с погодой, доберёмся до так называемых северных морских ворот русичей,— Ротгирс поднял чарку, города который они называют Архангельск.

Дмитрий долго молчал, глядя на карту, туда, где нарисованная линия почти терялась среди белых пятен неизвестности, и чувствовал, как в груди у него поднимается то самое чувство, что не отпускало его с самого начала этого плавания, — не страх, но нечто более сложное и глубокое: смесь трепета перед необъятностью пути и того тихого, почти мальчишеского восторга, но и тоски за О-Тиё и детьми.

— Два года, — повторил он тихо. — Может быть, три.— Цифры были невероятными и было сложно их принять.

— Что поделать, — вздохнул Ротгирс. — Море не спрашивает наших желаний, Дзимитори-сан. Оно даёт нам столько времени, сколько считает нужным, и ни днём меньше. Но вы уже прошли больше половины самого трудного — того пути, что лежит между чужим сердцем и доверием. Остальное — просто вода, ветер и терпение.

Дмитрий поднял свою чарку глядя на огонёк свечи, дрожавший в такт качке корабля.