«Кто однажды позволил себе купить покой ценою чужого молчания, тот покупает уже не покой, а лишь отсрочку платежа — и платить придётся после, да ещё и с процентами».

Казнь троих несостоявшихся убийц свершилась на исходе той же недели, на торговой площади, куда согнали для острастки немалое число зевак, — Дмитрий на казнь эту не пошёл, сославшись перед Ознобишиным на неотложные дела Посольского приказа, хотя истинная причина его отсутствия крылась в ином: он достаточно уже насмотрелся на муки этих троих людей в подвале Константино-Еленинской башни и не находил в себе ни малейшего желания довершать это зрелище видом их последних минут на виселице, сколь бы заслуженной ни была, по московским понятиям, эта участь.

Митроха, как и предсказывал Бестужев, не дожил до дня казни, скончавшись двумя днями ранее в тюремной клети от той же внутренней раны, что вызывала у него кровавый кашель ещё в застенке, — и весть об этом Дмитрий выслушал с тем же смешанным чувством, что не отпускало его после посещения подвала: облегчения, что одним истязанием на свете стало меньше, и глухой, безотчётной тревоги оттого, что тайна, ради которой все эти мучения затевались, так и осталась при жизни нераскрытой.

Дни, последовавшие за казнью, потекли для Дмитрия с той обманчивой, видимой размеренностью, что более всего свойственна периодам мнимого затишья перед новой бурей. Список торговых гостей, включённых в состав будущего посольства, был утверждён окончательно к исходу второй недели после казни, — имя Чебыкина в этом списке значилось наряду с прочими, вызвав у иных членов комиссии лишь мимолётное недоумение по поводу скромного положения этого купца среди прочих, куда более именитых, недоумение, впрочем, тотчас же угасшее под тяжестью более насущных забот.

Формальности же, связанные с самим устройством ответного посольства, — число кораблей, потребных для перевозки людей и груза, состав охраны, дьяков да толмачей, коим предстояло сопровождать Дмитрия в обратном плавании, порядок сношений с датским да голландским дворами на случай захода в их гавани, — все эти вопросы, обсуждавшиеся на бесчисленных заседаниях Посольского приказа, разрешились наконец к исходу зимы в достаточной мере, чтобы старший дьяк, Прохор Селиванов, с явным облегчением объявил Дмитрию, что более спешить покамест некуда: оставалось лишь дождаться, покуда сойдёт лёд с Северной Двины да очистятся ото льда беломорские воды, дабы посольский караван мог наконец тронуться в путь к Архангельску, а оттуда — далее, через студёные северные моря, назад, туда, где Дмитрия дожидались жена, дети и сам сёгун.

— Раньше майской воды, боярин, —заметил Селиванов, разводя руками с видом человека, для которого капризы северной природы были делом привычным, — из Архангельска всё едино не выйти, лёд там сходит поздно, не чета здешнему; так что покуда, мыслю, самое время тебе не в приказе штаны просиживать, а делами своими да поместьем озаботиться, коли на то будет твоё желание. Государь пожаловал тебе село в Дмитровском уезде — не худо бы взглянуть, что оно из себя являет, покуда время терпит.

На дворе меж тем стоял месяц март — тот особый, переменчивый московский март, когда зима, ещё не желающая уступать своих прав, чередует ясные, звонкие морозные дни с внезапными, тёплыми полуднями, во время которых с кровель домов начинает капать та самая первая, робкая капель, что возвещает о близящейся весне задолго до того, как сама весна решается наконец воцариться над землёй в полную силу. Дмитрий, выходя поутру во двор посольского подворья для обычного упражнения с мечом, всё чаще замечал теперь на утоптанном снегу тёмные проталины, а с крыш, там, где солнце успевало пригреть за день, свисали уже длинные, прозрачные сосульки, роняющие тяжёлые, звонкие капли на землю с тем же неспешным, но неотвратимым упорством, с каким сама природа отсчитывала недели, оставшиеся до вскрытия рек. Хатта, наблюдая за этими переменами с той же практической сметливостью, с какой оценивал бы любую военную кампанию, заметил как-то Дмитрию, что в Японии, в родных краях большинства их спутников, весна приходит куда мягче и раньше, без этой долгой, изнурительной борьбы зимы со всяким намёком на тепло, — на что Дмитрий, вспомнив собственное детство в другой эпохе, лишь усмехнулся невесело, заметив, что здешняя весна оттого и ценится так высоко, что достаётся людям не даром, а после долгих месяцев ожидания.

Именно в один из таких переменчивых, полных обманчивого тепла мартовских вечеров, спустя два дня после того, как Селиванов объявил Дмитрию об окончательном разрешении всех формальностей, на посольском дворе случилось происшествие, поначалу показавшееся Дмитрию не более чем недоразумением, но обернувшееся вскоре новым, куда более тревожным подтверждением того, сколь мало на самом деле стоили все предпринятые им предосторожности. Он сидел в своей горнице за поздним, уже почти ночным чтением бумаг, присланных из приказа, когда за окном, выходившим во двор, послышался приглушённый, но отчётливый скрип половиц в сенях — звук, какого в этот поздний час, когда вся его дружина отдыхала, надлежало вовсе не быть. Отложив бумаги и потянувшись было к мечу, всегда лежавшему у изголовья, Дмитрий увидел, как дверь горницы отворилась без всякого стука, — и на пороге, в неверном свете единственной свечи, возник силуэт человека, чьё присутствие здесь, среди ночи, за тройным караулом стрельцов, охранявших посольский двор денно и нощно после недавнего покушения, казалось попросту немыслимым.

— Не тянись за мечом, боярин, — произнёс знакомый уже голос с той же насмешливой, вкрадчивой интонацией, что запомнилась Дмитрию с первой их встречи, — не за тем я пришёл, чтобы длить прежнюю нашу беседу сталью, да и не поздоровится тебе, коли поднимешь шум: мне уйти отсюда так же тихо, как я вошёл, ничего не будет стоить, но ты не узнаешь за то с чем я пришёл.

Человек без имени, скинув с плеч тёмный, ничем не примечательный плащ, устроился на лавке у стены с той же непринуждённой, почти хозяйской развязностью, что и при первой их встрече, — и Дмитрий, вглядываясь в его лицо при свете свечи, вновь отметил про себя то же ощущение, что владело им с самого начала их знакомства: черты этого человека, ничем особо не примечательные, стёртые, будто нарочно созданные для того, чтобы теряться в толпе, никак не желали удерживаться в памяти долее нескольких мгновений, стоило отвести от них взгляд.

— Как же ты прошёл мимо стрельцов? --- спросил Дмитрий, стараясь, чтобы голос его прозвучал ровно, хотя внутри у него всё похолодело от одной мысли о том, сколь глубоко, судя по всему, простиралось влияние этого человека, если ему удалось миновать усиленную после покушения охрану с такой лёгкостью, точно её и вовсе не существовало.

— У меня, боярин, свои люди повсюду, — отвечал незваный гость с той же насмешливой улыбкой, что, казалось, никогда не сходила полностью с его губ, — иные из них носят стрелецкий кафтан да бердыш не хуже прочих, а иные и вовсе состоят на службе там, где ты, пожалуй, меньше всего ожидал бы их найти. Не трать понапрасну сил на то, чтобы вычислить, кто из твоей охраны мне обязан, — ты всё едино не угадаешь верно, а подозрениями своими лишь посеешь раздор промеж людей невинных.

— Что тебе нужно на этот раз? — спросил Дмитрий, чувствуя, как в груди его закипает та же смесь ярости и бессилия, что владела им с самой первой их встречи. — Договор наш ты уже получил: имя твоего человека внесено в список торговых гостей, как ты того и требовал.

— Именно за этим я и пришёл, боярин, — отвечал гость, откидываясь на лавке с видом человека, вполне довольного ходом дел, — сказать тебе, что доволен твоим послушанием да подтвердить, что уговор наш остаётся в силе. Гонец твой, тот самый, чью подмену мы учудили, по-прежнему пребывает там, где ему и надлежит пребывать, — жив, здоров, накормлен, но нем для всякого, кроме меня да моих людей,— и останется в таком положении покуда, ты продолжаешь вести себя разумно. Веди себя и далее так же — а к тому времени, как посольство твоё воротится с японским товаром, мы обсудим, как быть с ним дальше: может статься, отпущу его на все четыре стороны, а может, найду для него иное применение, — но то дело будущего, а не нынешнего разговора и тебе будет уже не до суг, так как будешь путь свой держать назад в Японию.

Дмитрий, выслушав эти слова с тем внешним спокойствием, что давно уже сделалось его единственным оружием в противостоянии этому человеку, не удержался, однако, от вопроса, тревожившего его с самой ночи покушения:

— То нападение, минувшей зимой, в переулке близ моего двора, — твоих рук дело?

Гость, услышав этот вопрос, улыбнулся ещё шире, с тем откровенным, ничем не прикрытым удовлетворением человека, признающегося в удачно исполненном замысле, а не в преступлении, требующем раскаяния.

— Моих, боярин, а чьих же ещё. Не думай, впрочем, что я желал твоей смерти в тот вечер, — я ведь ясно наказал своим людям не убивать тебя, лишь попугать хорошенько, — да вот беда, ты, как видно, оказался не столь беспомощен, как они рассчитывали, обучен, надо думать, восточным своим самураям куда больше, нежели пристало обычному московскому дворянину. Нападение это, боярин, было для тебя предостережением, не более и не менее: ты вздумал было послать своих людей вынюхивать по трактирам да корчмам о человеке, чьё имя тебе знать не полагается, — так вот я и решил напомнить тебе, что у меня глаза и уши повсюду, куда бы ты ни направил своих японских соглядатаев, и что попытки твои разведать более того, что тебе положено знать, не останутся незамеченными. В следующий раз, коли повторишь подобную попытку, предупреждение моё будет куда менее милосердным, нежели простые побои в тёмном переулке, — а тем троим, кого ты столь ловко покалечил своей палкой, скажи спасибо, что они, по крайней мере, унесли тайну мою в петлю, а не выдали её под пыткой, — люди мои умеют хранить верность даже ценой собственной жизни, помни об этом всякий раз, когда вздумаешь искать во мне слабое место.

Дмитрий, ощущая, как холод пробегает по его спине уже не от одной лишь ночной сырости горницы, заставил себя сохранить на лице всё то же ровное, непроницаемое выражение, каким научился владеть за годы жизни при дворе сёгуна, — выражение, скрывающее внутреннюю бурю не хуже самой прочной маски, —и, помолчав немного, произнёс тем же будничным, покорным тоном, каким отвечал бы на всякое иное, менее опасное требование:

— Я понял тебя. Уговор наш остаётся в силе, и я не стану впредь предпринимать шагов, могущих его нарушить. Довольно с меня одного урока— второго не потребуется.

— Разумные слова, боярин, — отвечал гость, поднимаясь с лавки и вновь набрасывая на плечи свой неприметный плащ, — вот и веди себя так и далее, а к весне, глядишь, мы с тобою и вовсе перестанем видеться. До того часу — прощай, да не поминай лихом.

Он исчез так же бесшумно, как и появился, растворившись в темноте сеней прежде, чем Дмитрий успел произнести хоть слово ему вслед, — и, оставшись один в своей горнице, он ещё долго сидел неподвижно, глядя на оплывающую свечу, покуда наконец не поднялся, чтобы разбудить Хатту коротким, тихим стуком в стену, разделявшую их горницы, — не для того, чтобы броситься в погоню за уже скрывшимся гостем, дело заведомо бесполезное, но для того, чтобы поделиться хотя бы с ним одним частью правды, которую долее скрывать от своих ближайших сподвижников казалось ему теперь не столько осторожностью, сколько предательством их доверия.

Разговор этот, состоявшийся уже за полночь при свете единственной свечи, дался Дмитрию нелегко: он рассказал Хатте — хотя и не всю правду целиком, нодостаточно, чтобы старший его вассал уяснил себе главное, — о шантаже, о человеке без имени, о том, что нападение минувшей зимой было делом его рук, и о только что состоявшемся ночном визите.

Хатта выслушал всё это с тем же ровным, сосредоточенным вниманием, с каким выслушивал бы доклад разведчика перед сражением, — и лишь потокончании рассказа, помолчав немного, произнёс с той сдержанной прямотой, что была свойственна ему во всех делах, касавшихся чести его господина:

— Дзимитори-доно, вы носили эту тяжесть в одиночку куда дольше, чем надлежало бы человеку, окружённому верными вассалами. Прощаю вам это молчание, ибо понимаю, чем оно было продиктовано, — но впредь прошу вас не повторять подобной ошибки. Враг, способный внедрить своих людей в стрелецкую стражу да остаться неузнанным даже здесь, в самом сердце вашего дома, — враг слишком серьёзный, чтобы противостоять ему в одиночку, сколь бы искусны вы ни были в бою. Позвольте мне обдумать это дело вместе с вами, да и остальным — Такэде, Морита, Сабуро, — рассказать хотя бы часть правды, дабы все мы могли быть настороже, каждый на своём месте.

Дмитрий, признав в этих словах ту же трезвую мудрость, что не раз уже выручала его в самые тяжёлые минуты странствия, согласился, —и на следующее же утро, собрав всю оставшуюся дружину в своей горнице, рассказал им то что перед этим говорил Хатте.

По окончании рассказа Сабуро ответил от их общего имени:

— Мы шли за вами через океан, Дзимитори-доно, не для того, чтобы отступить теперь перед врагом, чьё лицо даже не имеет имени. Скажите нам, что делать, и мы сделаем это, не щадя себя.

Дмитрий, тронутый этой безоговорочной преданностью более, нежели готов был выказать вслух, отвечал, что делать покамест нечего, кроме одного— ждать, соблюдать величайшую осторожность и, самое главное, отныне не предпринимать никаких самостоятельных розысков, способных вновь навлечь на кого-либо из них новую беду, покуда сам он не найдёт способа если не разорвать эту сеть немедленно, то хотя бы подготовиться к её разрыву в более удобное для того время— по возвращению в Японию, когда посольское дело будет уже завершено и он перестанет быть настолько уязвим для угроз, касающихся судьбы всего предприятия.

Именно в эти дни, отягощённый бременем этой полуоткрытой теперь для его сподвижников тайны, но вместе с тем и несколько облегчённый самим фактом её частичного разделения, Дмитрий принял решение, вызревавшее в нём, впрочем, задолго до ночного визита незваного гостя: воспользоваться свободным временем, оставшимся до вскрытия северных рек, и съездить наконец в своё поместье — то самое небольшое село в Дмитровском уезде, о котором до сих пор он знал лишь понаслышке от Гаврилы, да из скупых строк государевой жалованной грамоты. Мысль эта привлекала его сразу по нескольким причинам: и простым, вполне объяснимым любопытством хозяина, желающего увидеть собственными глазами землю, отныне носящую его имя; и не менее насущной потребностью хоть на несколько дней вырваться из атмосферы постоянной, изматывающей настороженности, в какой протекала теперь всякая минута его жизни на посольском дворе, будь то среди назойливых просителей, среди приказных дел или, тем паче, среди тайных визитов человека без имени; и, наконец, тем практическим соображением, что дворянину московскому, обзаведшемуся собственным поместьем, полагалось хотя бы единожды взглянуть на своих новых крестьян да оценить хозяйство, дабы впоследствии не оказаться вовсе несведущим в делах, кои рано или поздно потребуют его внимания.

— Дело доброе, боярин, — одобрил Гаврила, узнав о намерении Дмитрия, с той же деловитой готовностью, с какой одобрял всякий разумный, по его мнению, шаг своего подопечного, — да и мне, признаться, любопытно было бы взглянуть, что за угодье тебе Дмитровский уезд принёс, —места там, сказывают, не из последних, лесные да рыбные, да и до Москвы недалеко, дня за два обернуться можно, коли дороги мартовские не подведут. Возьму на себя устройство обоза, коли дозволишь, — сани справим полегче прежних, дорожных, да припасов на дорогу возьмём с запасом, мало ли что.

Дмитрий, поблагодарив подьячего за расторопность, распорядился, чтобы в поездку с ним отправились Хатта да Такэда —как для охраны, так и для того, чтобы своими глазами увидеть ту самую русскую деревню, о которой оба они слышали немало, но видеть которой до сих пор им не доводилось; Морита же с Сабуро и Сирокани надлежало остаться на посольском дворе, дабы оберегать оставшееся имущество да поддерживать порядок в отсутствие своего господина, — распоряжение, принятое всеми пятью без единого возражения, ибо дисциплина, привитая им годами службы, не терпела споров там, где решение уже было принято.

Утром того дня, на который назначен был отъезд, Дмитрий, выйдя во двор посольского подворья ещё затемно, обнаружил, что мартовская ночь наконец сдала свои позиции окончательно: небо на востоке уже начинало сереть тем особым, по-весеннему мягким светом, что заметно отличался от скупого, промёрзшего рассвета минувших недель, а воздух, хотя всё ещё морозный, нёс в себе тот неуловимый, но безошибочно узнаваемый привкус талой воды и оживающей после долгой зимы земли, что предвещает всякому, кто провёл в этих широтах хотя бы одну зиму, скорое и уже неотвратимое наступление настоящей весны. Гаврила, уже хлопотавший у готовых саней, весело кивнул Дмитрию, заметив, что дорога нынче будет «самое то— не развезло ещё вконец, а мороз уже не тот, что зимой, — ехать одно удовольствие», и Дмитрий, забираясь в сани рядом с Хаттой да Такэдой, ощутил впервые за многие недели нечто похожее на облегчение — облегчение человека, покидающего хотя бы на несколько дней место, ставшее для него не столько домом, сколько ареной непрестанного, изматывающего противостояния незримому врагу, и направляющегося туда, где, по крайней мере на первый взгляд, его не поджидали ни соглядатаи, ни шантажисты, ни подземелья с их дыбами да калёным железом, а лишь снежные поля, дремучие леса да его собственная, доселе невиданная земля.