«Не всякий меч, что разит насмерть, откован из стали; иной вырублен наспех из первого подвернувшегося под руку дерева — и разит от этого не менее верно».

Вечер выдался безлунный, тихий той особой, морозной тишиной, что наступает в Москве после снегопада, когда всякий звук — будь то скрип полозьев на дальней улице или лай одинокого пса — доносится сквозь стылый воздух с той же ясностью, с какой доносился бы он летним вечером через гладь пруда. Сирокани с Сабуро, отправленные ещё поутру на розыски корчмы на Ярославской дороге, воротились лишь к самому ужину, донеся Дмитрию, что место найдено — трактир, стоящий на отшибе, за десятой верстой от последней московской заставы, обнесённый крепким тыном, с виду обыкновенный, ничем не примечательный для случайного проезжего, — и Дмитрий, выслушав их доклад с той же сосредоточенностью, с какой выслушивал бы донесение разведчика перед боем, отпустил обоих отдыхать, а сам, взволнованный полученными наконец сведениями, не находил себе места, покуда не решился на шаг, о разумности которого впоследствии не раз ещё пожалеет.

Ему пришла мысль, что не худо бы, покуда ночь темна и город спит, самому, без свиты, без лишних глаз, пройтись до избы одного человека — знакомца Гаврилы, торговавшего некогда с ярославскими да ростовскими купцами и, по слухам, знавшего в лицо многих людей с окрестных трактов, — дабы, показав ему украдкой описание неведомого хозяина корчмы, попытаться выведать хоть что-то сверх уже известного. Изба эта стояла в двух улицах от посольского двора, в посадском переулке, куда Дмитрий не раз уже хаживал прежде без всякой опаски, — и он рассудил, что путь столь короткий, столь привычный, не требует ни доспеха, ни свиты, ни даже мечей, поэтому не желая привлекать к себе внимания ночного прохожего звоном своих ножен, оставил в тот вечер свои мечи, в своей горнице, взяв с собою лишь короткий нож для крайней нужды да фонарь со свечой, чтобы не оступиться в темноте на обледенелой дороге.

Он миновал уже добрую половину пути, когда чутьё, обострённое годами жизни в мире, где неожиданность нередко решала вопрос жизни и смерти, шепнуло ему прежде разума, что в тишине переулка появилось нечто новое, чуждое обычному ночному покою: не звук даже, а скорее его отсутствие — то самое настороженное безмолвие, каким отвечает лес на приближение хищника, заставляя умолкнуть всякую птицу прежде, чем сам хищник покажется на глаза. Дмитрий, замедлив шаг, потушил фонарь одним движением руки, накрыв пламя ладонью, и замер, вслушиваясь в темноту, — в тот же миг из-за угла ближайшего забора метнулись к нему три тени, быстрые и бесшумные, как то и подобает людям, привыкшим убивать не в открытом бою, а из засады.

Первая мысль, пронзившая его сознание с быстротой молнии, была мыслью о собственной непростительной беспечности — той же самой, что привела его к нынешней беде с самого начала: он остался без мечей, без свиты, один на один с людьми, чьи короткие, кривые сабли уже блеснули тусклым отсветом снега в их руках. Но вторая мысль, пришедшая почти одновременно с первой и заглушившая всякий страх той холодной, отточенной годами тренировки решимостью, что выручала его прежде, была куда яснее: безоружный человек — не значит беспомощный человек, если помнит он то, чему учили его лучшие мастера иного, куда более сурового мира.

Не став убегать, как по всей видимости ожидали, нападавшие, Дмитрий метнулся в сторону — к ближайшему плетню, огораживавшему чей-то двор, заметив наполовину оторванную жердь, один конец которой тонул в снегу, а другой ещё держался на деревянном столбе.

Толщиной и длиной она была, как хороший посох в дорогу, достаточно прочная ещё, чтобы выдержать удар стали, и достаточно длинная, чтобы держать противника на расстоянии, недоступном ударом клинка. В голове его, покуда пальцы ещё смыкались на грубой, шершавой от мороза древесине, всплыли слова наставника, обучавшего его некогда искусству бо-дзюцу в додзё дома Сакакибара, — слова, произнесённые сухим, не терпящим возражений тоном старого мастера, вбивавшего науку не столько речами, сколько бесчисленными повторами до полного изнеможения учеников: «Меч в руках самурая — это душа воина, но душа эта живёт не в стали, а в самой руке, что её держит. Дай самураю, обученному как должно, простую палку — и в его руках она станет мечом не менее грозным, чем катана, откованная лучшим кузнецом Бидзена. Враг твой видит в твоих руках лишь дерево — и в этом его первая, а часто и последняя ошибка».

Первый из нападавших, полагаясь на очевидное превосходство стали над деревом, бросился на Дмитрия с прямым, безыскусным выпадом, каким колют, не ожидая сопротивления от безоружного, казалось бы, противника, — но Дмитрий, шагнув в сторону с той лёгкостью, что давалась ему теперь после многолетней практики почти без осознанного усилия, отвёл клинок концом жерди в сторону и тем же движением, обратным, стремительным, обрушил другой её конец на запястье нападавшего с такой силой, что хруст ломающейся кости отчётливо разнёсся в морозном воздухе переулка, а сабля, вырвавшись из онемевших внезапно пальцев, с глухим звоном канула в сугроб. Человек этот, взвыв от боли столь неожиданной и столь неподобающей для того, кто явился убивать, а не быть покалеченным, отшатнулся, зажимая перебитую руку, — но Дмитрий, не давая ему опомниться, коротким тычком в колено свалил его в снег окончательно, лишив всякой возможности не то что напасть, но и просто подняться на ноги достаточно быстро.

Второй и третий нападавшие, более осторожные, наученные уже участью первого, попытались обойти Дмитрия сбоку, рассчитывая, видно, на то, что длинная жердь в его руках, столь грозное на прямой линии, окажется менее удобным в тесноте ближнего боя, — но Дмитрий, вращая её в руках с той плавной, неостановимой текучестью движения, какой обучал его наставник именно для подобных случаев, встретил этот манёвр не отступлением, а стремительным, коротким выпадом торцом древка прямо в грудь противника, отбросившим того на добрый шаг назад и выбившим из лёгких весь воздух разом, — а следом, не давая ему восстановить дыхание, нанёс второй удар, на этот раз плашмя, вдоль голени, обрушив нападавшего наземь. Человек этот, в отличие от первого, даже не пытался кричать — лишь хрипел.

Третий, видя участь товарищей, дрогнул было, попятившись, но замешательство его длилось не долее пары ударов сердца — то ли отвага, то ли отчаяние, то ли страх перед тем, кто послал его на это дело, толкнули его вперёд с яростным, безрассудным замахом, целившим прямо в голову Дмитрия, — замах, какого сам Дмитрий, доведись ему в другой раз оценивать чужое мастерство со стороны, назвал бы отчаянием необученного человека, вооружённого хорошей саблей, но не умеющего ею владеть в полную меру. Дмитрий, приняв этот замах не прямым блоком, что грозил бы раскроить дерево о сталь при столь неистовом ударе, а скользящим, отводящим движением, увёл клинок в сторону мимо собственного плеча, и в тот же миг, используя инерцию собственного разворота, вогнал противоположный конец жерди нападавшему под рёбра с такой силой, что тот, охнув, согнулся пополам, — а Дмитрий, довершая приём коротким, резким ударом древка поперёк спины, отправил его лицом в снег, откуда тот уже не поднялся, лишь слабо, беспомощно скребя пальцами наст, тщетно пытаясь нашарить оброненную саблю.

Из темноты, впрочем, отделились ещё двое — те, что до сей поры держались в стороне, наблюдая, видимо, за исходом первой схватки, прежде чем решить, стоит ли ввязываться самим, — но, увидев, как трое их товарищей один за другим оказались повержены безоружным, казалось бы, человеком, орудующим простой жердью, словно лёгкой тростью замешкались, и в замешательстве этом Дмитрий уловил ту самую трещину нерешительности, что нередко решает исход схватки скорее самого оружия. Он шагнул вперёд, к ним навстречу, не отступая и не выказывая ни малейшего признака усталости, хотя дыхание его уже сбивалось от напряжения, а руки, стиснутые вокруг обледенелого древка, начинали неметь от холода и от отдачи нанесённых ударов, — и этот единственный шаг, полный холодной, невозмутимой решимости человека, уже доказавшего свою опасность троим, оказался красноречивее любых слов.

— Уходим! — прохрипел один из оставшихся, тот, что казался среди них старшим, и, не дожидаясь товарища, метнулся прочь, в темноту переулка, — а следом за ним, чуть помедлив, кинулся и второй, оставляя на снегу троих раненых, из которых двое так и не сумели подняться на ноги достаточно быстро, чтобы последовать за отступающими сообщниками.

Дмитрий, оставшись один посреди переулка, среди хрипящих, стонущих в снегу тел, ещё долго стоял неподвижно, стискивая в занемевших пальцах импровизированное своё оружие, покуда сердце, бешено колотившееся всё это время, не начало понемногу успокаиваться, а дыхание — выравниваться. Он оглядел троих поверженных противников тем же оценивающим, деловитым взглядом, каким оглядывал прежде разбитые в бою вражеские позиции, — и заметил, что все трое, судя по обрывкам одежды, освещённой слабым светом звёзд, были одеты не как разбойники с большой дороги, а как люди служилые, привыкшие, быть может, к оружию, но не к тому роду боя, что требует не удали, а расчёта.

— Кто вас послал? — спросил он у ближайшего, того самого, с перебитым запястьем, что скулил теперь в снегу, баюкая изувеченную руку, — но ответом ему было лишь молчание, полное не то страха, не то упрямой, вбитой заранее в голову клятвы, — и Дмитрий, понимая, что времени на дальнейшие расспросы у него немного, ибо шум схватки наверняка должен был разбудить ближайшие дворы, решил не медлить долее, а поспешить назад, к посольскому подворью, дабы вернуться сюда уже со свидетелями и, возможно, со стражей.

Хатта, разбуженный стуком в ворота, выскочил во двор быстрее, чем успел бы облачиться иной человек в исподнее, — увидев господина своего без верхней шубы, растрёпанного, с окровавленными, ссаженными о грубую древесину костяшками пальцев, замер на миг в том редком для него состоянии, что можно было бы назвать откровенным потрясением.

— Дзимитори-доно! — воскликнул он, бросаясь навстречу с быстротой, выдававшей всю глубину его тревоги. — Вы ранены? На вас напали?

— Ранен не более, чем бывает ранен человек, пробежавший небольшой путь по морозу без шубы, друг мой, — отвечал Дмитрий с невесёлой, но искренней усмешкой, переводя дыхание. — А вот трое из тех, кто на меня напал, ранены куда серьёзнее — да так, что бегать смогут не скоро. Буди Такэду и всех остальных, возьмите факелы: нужно вернуться туда, покуда соседи не разбежались раненых прятать или добивать из страха перед недобрым свидетельством.

Такэда и остальные самураи явившиеся на зов почти столь же стремительно, выслушав краткий рассказ Дмитрия о случившемся с тем же выражением сдержанного, но глубокого потрясения, что и Хатта, — а когда прибыли наконец к месту схватки, где двое из раненых так и остались лежать в снегу, не в силах уползти достаточно далеко, третий же, с перебитым коленом, сумел отползти лишь на несколько саженей к ближайшему забору, — Хатта, оглядев картину боя тем же профессиональным, оценивающим взглядом, с каким оглядывал прежде поле любого сражения, покачал головой с выражением, в котором смешались уважение и недоумение одновременно.

— Троих одолеть простой жердью, Дзимитори-доно, — произнёс он тихо, — это не просто мастерство. Это чудо, за которое иной воин благодарил бы богов до конца своих дней.

— Не чудо, друг мой, — отвечал Дмитрий, — а урок, что вбивал в меня наставник из додзё дома Сакакибара, годами тренировок, за которые я, признаться, не раз проклинал его в мыслях, покуда руки мои не научились слушаться быстрее, чем успевал подумать разум. Впрочем, удача тоже сослужила мне сегодня немалую службу — люди эти, судя по всему, привыкли убивать безоружных из засады, а не сражаться с тем, кто способен ответить.

Разбуженные шумом стрельцы, приставленные для охраны посольского двора, подоспели практически следом. Дмитрий, наскоро объяснив им, что подвергся нападению неизвестных лихих людей, распорядился доставить раненых в посольский двор, дабы допросить их поутру, покуда рана да страх не остыли настолько, чтобы развязать им уста молчанием более упорным. Двое из троих, впрочем, оказались несколько плохи — один с переломанными рёбрами, харкал кровью и, судя по всему, повредил что-то внутри, второй скрипя зубами от боли на разбитом в кровь лице, двумя руками держался за распухшую ногу.

Отвечать на вопросы они отказывались, лишь злобно сверкая глазами в ответ.

Третий же, с перебитым запястьем, оказался разговорчивее прочих, — но не столько из отваги, сколько из того же простого, животного страха, что заставляет человека, оказавшегося вдруг в руках непонятной, но явно грозной силы, цепляться за любую возможность откупиться хоть каким-то знанием. Допрошенный самим Дмитрием, в присутствии Ознобишина, срочно вызванного из Посольского приказа тотчас по получении вести о ночном происшествии, человек этот признался, запинаясь от боли и страха одновременно, что нанят был не напрямую, а через посредника, встретившего их накануне в одном из подмосковных кабаков и посуливший щедрую плату за то лишь, чтобы напугать чужеземного боярина хорошенько, но не убивать его

Но имени заказчика посредник тот, разумеется, не назвал, а сам исполнитель, судя по всему, и не знал его никогда.

— Дело, боярин, — заметил Ознобишин, выслушав этот сбивчивый рассказ с тем же хмурым, но невозмутимым видом, с каким выслушивал бы доклад о всякой иной пограничной стычке, — не разбойное вовсе, коли приглядеться. Разбойники грабят да режут без разбора, а этих людей послали именно на тебя одного, да ещё и приказали не убивать, а лишь пугать — стало быть, кто-то не смерти твоей желает пока, а острастки, дабы ты стал сговорчивее в каком-то деле. Не ведаю, в каком, боярин, — добавил он, бросив на Дмитрия короткий, испытующий взгляд, — да только сдаётся мне, что дело это тебе самому известно лучше, нежели ты покамест являешь.

Дмитрий, выслушав это замечание, ощутил, как холодок пробежал у него по спине уже не от одного лишь морозного утра, — Ознобишин, при всей своей воинской прямоте, оказался куда проницательнее, нежели можно было ожидать от человека, по собственным словам, чуждого дворцовых интриг. Но он лишь развёл руками с видом человека, столь же озадаченного случившимся, как и его собеседник.

— Не ведаю сам, боярин, кому я так насолил за неполный месяц в Москве, — отвечал он, тщательно подбирая слова, — врагов на воинском поприще у меня здесь нет, ибо не с кем мне тут воевать, а вот завистников да желающих поживиться моим делом, как ты сам видел, хоть отбавляй. Придётся, видно, отныне быть осторожнее да не выходить впредь без свиты в тёмное время.

Ознобишин, выслушав этот ответ, кивнул с видом человека, не вполне удовлетворённого объяснением, но не считающего нужным настаивать далее, — и, распорядившись усилить охрану посольского двора вдвое, удалился, пообещав доложить о случившемся государю тем же вечером.

Оставшись наконец один, Дмитрий долго стоял у слюдяного оконца, разглядывая свои сбитые в кровь костяшки пальцев с тем же смешанным чувством облегчения и тревоги, что не покидало его с самой минувшей ночи. Нападение это, сколь бы удачно ни отбил он его, стало для него куда более красноречивым знаком, нежели все прежние, более тонкие интриги: кто-то, стоявший, по всей видимости, за той же самой сетью, что опутала его через историю с гонцом, решил, что уговоры да угрозы словом действуют недостаточно быстро, — и перешёл к делам, требующим уже не хитрости, а прямого насилия. А значит, думал он, глядя на светлеющее за окном небо, время, отпущенное ему для тайного расследования, было куда короче, нежели он смел надеяться прежде, — и следующий шаг, каким бы он ни оказался, требовал теперь не одной лишь осторожности, но и той решимости, что он выказал минувшей ночью безоружный, в тёмном переулке, против троих вооружённых сталью убийц, — решимости человека, понявшего наконец, что чужая земля, признавшая его своим сыном, потребует от него отныне не меньшей цены за это признание, чем потребовала когда-то земля японская за звание хатамото.