Через восемь дней после последнего сражения к Балаклаве подошла эскадра союзников, ходившая в Варну за пополнением провизии и зимним обмундированием. Боеприпасов привезли совсем немного — всего на месяц, не более.

Встав на якоря, командование эскадры пребывало в растерянности. Что-то неуловимо изменилось, но что именно — оставалось неясным. На берегу царила тишина. Даже когда они проходили мимо Севастополя, не раздалось ни одного орудийного выстрела — в разительный контраст с той частой канонадой, что сопровождала их уход. Адмирал Гамелен приказал выслать на берег шлюпку для выяснения обстановки и с тревогой ждал известий.

Пронизывающий январский ветер и тусклое небо, затянутое низкими серыми тучами, лишь усиливали тревогу. Весь обратный путь эскадру дважды атаковали русские отряды паровых судов: один транспорт был потоплен, фрегат серьёзно повреждён. Война, очевидно, не закончилась.

— Так почему же нет никакой реакции на наш приход?

Вопросы… вопросы… мучили адмирала.

Только спустя долгих шесть часов на французский флагман вернулся посланный для разведки офицер. По одному лишь лицу вошедшего в каюту молодого лейтенанта Гамелен понял: случилось непоправимое.

— Адмирал, союзный контингент капитулировал восемь дней назад. Произошло сражение, русские разгромили наши войска и принудили их к сдаче. Подробностей мне не сообщили. Они согласны принять кого-либо из командования и дают гарантии безопасности, но предупредили: если мы предпримем атаку или начнём обстрел, под огонь попадут лагеря военнопленных, которые находятся в Балаклаве и в окрестностях. Вас просят как можно скорее прибыть в город для решения вопросов, связанных с пленными. Они в бедственном положении.

Ошеломлённый Гамелен некоторое время молчал, не в силах вымолвить ни слова.

— Кто командует войсками? — наконец выдавил он.

— Генерал Канробер.

— Фельдмаршал Раглан? — переспросил Гамелен.

— Умер от тифа…

Новость была ожидаема, но всё равно была ужасна. По крайней мере появилась определённость.

— Сообщите по кораблям, срочный сбор на флагмане.

Приход эскадры вначале сильно обеспокоил мой штаб.

— Александр Германович, я думаю повода для беспокойства нет. Эскадра сама по себе предпринять что-либо серьёзное не может. Атаковать нас своими силами они не в состоянии, но к сожалению и мы не можем дать им бой из-за слабости нашего флота. Остаётся только договариваться. Подготовьте мне выкладки по пленным и приблизительные запасы продовольствия и всего остального на три месяца.

— Что ещё, ваше сиятельство? — спросил Витков что-то записывающий в тетрадь.

— Пожалуй всё.

Наша встреча с адмиралом Гамеленом произошла в полдень следующего дня. Адмирал прибыл ко мне в сопровождении трёх офицеров, двое из которых были англичане.

— Здравия желаем ваше превосходительство. — приветствовал меня хмурый Гамелен.

— Здравствуйте адмирал. Давайте перейдём сразу к делу. Сорок тысяч военнопленных стали непосильной ношей для нас. При этом больше половины из них раненые и больные. Вы понимаете, что они нуждаются в хорошем питании и уходе. У нас не хватает дров. Они раздеты и босы. Взять их содержание на себя мы не можем. У нас запасов только на сто сорок тысяч своих солдат и то с частично урезанными нормами снабжения. Я знаю что вы привезли провизию и зимнее обмундирование для своих войск. Надо как-то решать вопрос с вашими пленными солдатами и офицерами. Надеюсь вы всё поняли господа? — обратился я к англичанам. Они кивнули в ответ.

— Могу я встретиться с генералом Канробером, ваше превосходительство?

— Конечно адмирал, не только встретиться, но и забрать его на корабль. Так же можете забрать командиров английского контингента. Вопрос для обсуждения серьёзный. — Усмехнулся я.

Гамелен вздрогнул когда увидел приведённого Канробера. Перед ним стоял старик с потухшим взглядом и такой же адъютант, который в силу своей молодости выглядел немного лучше.

— Мы можем отбыть на корабль?

— Да, адмирал, но прошу вас не затягивать обсуждение. Время не ждёт. Каждый день умирают раненые и больные.

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

Переговорщики вышли из штабного шатра.

Всю дорогу к кораблю Канробер молчал. Когда они прибыли и закрылись в каюте, Гамелен не выдержал и резким тоном спросил:

— Франсуа, как такое могло случиться?

Канробер сидел с опущенной головой. Но едва прозвучал вопрос Гамелена, его голова резко вскинулась, и Гамелен невольно отшатнулся, встретившись с пылающим гневом взглядом Канробера.

— Как я допустил такое? — тихо, почти шёпотом процедил он. — Ты спрашиваешь меня?

Он поднялся, и каюта вдруг показалась тесной.

— Где ты был, когда мы, голодные, раздетые, без зарядов, отбивались от русских? Где ты был, когда мои солдаты жевали подмёрзшую конину и молились о том, чтобы пуля пришла быстрее, чем тиф? Больше половины раненых и больных валялись в собственных нечистотах, в этой грязи, которая стала им могилой заживо. Даже русские — даже они! — остановили атаку, увидев наше бедственное положение. Им стало нас жаль, понимаешь? Враг сжалился, а Париж — нет!

Канробер шагнул вперёд, и Гамелен инстинктивно попятился к стене.

— Отбиваться не было ни сил, ни возможности. Никакой. Я отдал приказ сложить оружие, потому что у меня не осталось сил смотреть, как моих солдат просто истребляют. Сотнями, Фердинан! Сотнями каждый день. И ради чего? Ради чьей-то больной гордости? Это было выше моих сил. — Его голос дрогнул, и на миг в нём проступила такая усталость, что казалось, он рухнет. — Мне плевать, что будет со мной. Трибунал, отставка, позор — пусть! Я переживу. Но я не переживу ещё одного мёртвого солдата, который смотрел на меня перед смертью и верил, что я его спасу. А я не смог.

Он резко замолчал. Повисла тишина, которую нарушали только удары волн о борт.

— Где был ты, Фердинан? — спросил он уже почти спокойно, но в этом спокойствии было больше обвинения, чем в крике. — Тебя не было полтора месяца. Мы ждали до последнего, всматривались в горизонт, молились на каждый парус. А ты явился только сейчас, когда всё кончено. И ты смеешь спрашивать меня, как я посмел капитулировать?

— Франсуа, поверь, я прилагал все силы, чтобы ускорить погрузку, — забормотал Гамелен, пряча глаза. — Но эти согласования, утверждения, эта бесконечная волокита…

— Вот тебе и ответ, почему случилась эта катастрофа, — перебил Канробер. Он повернулся к иллюминатору и смотрел на серое январское море, но видел, должно быть, другое: горящие редуты, заснеженные рвы, полные тел. — Мне действительно наплевать на мою судьбу. Но я должен спасти их. Тех, кто не виноват в нашей самоуверенности, в наших больных фантазиях, в этой проклятой войне, которая уже давно стала бессмысленной бойней. И если для этого нужно предстать перед судом — я встану. Потому что гордость, которая стоит жизни тысячи солдат, — это не гордость. Это низость и трусость. Ты понял меня, Фердинан?

— Да, Франсуа, — пробормотал Гамелен.

Через день подошла эскадра, ходившая в Самрад, близ Константинополя. Все старшие офицеры собрались на французском флагмане. В кают-компании, где проходило совещание, царило мрачное настроение — тяжёлое, вязкое, как свинцовая вода за бортом. Свечи оплывали в медных подсвечниках, отбрасывая дрожащие тени на хмурые лица.

Слово взял генерал Канробер. Он поднялся медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, и обвёл присутствующих тяжёлым взглядом.

— Господа, для нас сложились крайние обстоятельства. — Голос его звучал глухо, но в каюте было слышно каждое слово. — Я принял решение о капитуляции. Не буду оправдываться и объяснять причины — вы и так знаете их лучше меня. Наша гордыня, наша самонадеянность, наш беспомощный тыл… Это не важно сейчас. Важно другое.

Он сделал паузу.

— В лагерях находится около сорока тысяч человек. Из них пятнадцать тысяч — раненые и больные. Русские не в состоянии полноценно обеспечить нас ни питанием, ни медикаментами. В Крыму зима, господа. Настоящая зима, которая не щадит ни своих, ни чужих. — Канробер сжал край стола, побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение. — Поэтому я предлагаю следующее.

Он перевёл дыхание.

— Сгрузить с кораблей зимнюю одежду, продовольствие, медикаменты и всё необходимое снаряжение. Я лично выйду к русскому командующему с просьбой разрешить погрузить на корабли тех, кто сможет выдержать дорогу. Вывезем здоровых и тех, кто ещё на ногах. Больных и тяжелораненых мы обеспечим припасами и вернёмся за ними следующим рейсом. — Его голос дрогнул, но он взял себя в руки. — По крайней мере, за теми, кто доживёт. Других путей я не вижу. Думаю, русские не станут препятствовать эвакуации. Они воюют с нами, но не добивают лежачих. Мы это уже видели.

Канробер сел. В кают-компании повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слышно было, как за бортом плещется вода и скрипят такелажные снасти. Кто-то теребил край мундира, кто-то смотрел в одну точку, стараясь не встречаться взглядом с соседями. Адмирал Гамелен открыл было рот, но так и не нашёл слов. Никто не решался высказаться.

Слишком страшной была цена этого предложения. Слишком многим оно напоминало не спасение, а бегство. И слишком хорошо все понимали: за это решение придётся отвечать своим положением, должностью и вообще всем. Если генерал Канробер свою судьбу уже решил, то остальные задумались. Каждый прикидывал, во что ему обойдётся подпись под позорным соглашением.

— Моя честь офицера не позволяет поступить подобным образом, — громко произнёс адмирал Денни. — К тому же мы не можем согласиться с вашим предложением без приказа адмиралтейства и военного министра.

Он говорил с той безупречной интонацией, которая выдавала человека, не нюхавшего пороха в этом походе. Холёный, в безукоризненно чистом мундире, с нафабренными усами, он резко контрастировал с английскими офицерами сухопутного контингента. Те сидели молча, с осунувшимися, землистыми лицами и даже не смотрели в сторону Денни. Слишком велика была пропасть между их общей бедой и его парадной риторикой.

Адмирал Гамелен напрягся, ожидая вспышки гнева со стороны Канробера. Он уже видел его ярость в каюте, помнил этот пылающий взгляд. Но к его удивлению, Канробер остался спокоен. Более того — на его губах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку. Холодную и неприятную.

— Адмирал, — обратился Канробер к Гамелену, даже не удостоив Денни взглядом. — Вы в состоянии принять на борт пятнадцать тысяч человек?

— Думаю, да, генерал, — ответил Гамелен, чувствуя, что сейчас произойдёт нечто, что изменит всё.

— Прекрасно! — Канробер выпрямился. — За французский контингент всю ответственность я беру на себя. Лично. Каждым словом, каждым приказом, каждой каплей крови, которая будет на моей совести. Готовьтесь к погрузке. Если русские согласятся — мы начинаем немедленно.

Он наконец повернулся к Денни. И вот тогда кают-компания замерла по-настоящему.

— А для вас, адмирал Денни, я попрошу русских выдать оружие английскому контингенту. — Канробер говорил медленно, чеканя каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку гроба. — Чтобы вы могли продолжить войну. Чтобы ваша офицерская честь, наконец, обрела достойное применение. И чтобы русские, — он сделал паузу, и в тишине было слышно, как скрипнуло кресло под кем-то из офицеров, — могли уничтожить вас без малейших угрызений совести. С чистой душой, так сказать, выполняя свой воинский долг.

Он смотрел не мигая на адмирала, и Денни невольно опустил взгляд.

— Вас устроит подобное решение проблемы вашей чести, адмирал?

В кают-компании воцарилась такая тишина, что не было слышно даже дыхания присутствующих. Английские офицеры впервые за весь вечер подняли глаза. И в их взглядах читалось молчаливое, но отчётливое одобрение словам Канробера.

Адмирал Денни побелел, открыл рот, но не нашёл слов. Так и остался сидеть с беззвучно шевелящимися губами, начисто лишённый своей парадной уверенности, — красноречивый памятник собственной никчёмной гордыне.

Канробер отвернулся. На мгновение его плечи поникли, будто тяжесть только что сказанного обрушилась на него всей своей массой. И тихо, почти про себя, добавил:

— Честь… Честь не в том, чтобы прятаться за чужими приказами. Честь — в том, чтобы смотреть в глаза тем, кого ты обрёк на смерть. И не отворачиваться.

— Господин вице-адмирал, как старший командир сухопутного контингента, я приказываю вам: в случае согласия русских немедленно начать эвакуацию всех, кого возможно взять на борт. За этот приказ отвечаю я. Лично. Вы действуете по моему распоряжению, и никаких согласований с адмиралтейством вам больше не потребуется. — Решительно заявил генерал Симпсон.

Он видел, как Денни открыл было рот, собираясь возразить, но Симпсон остановил его одним лишь взглядом — усталым, но непоколебимым. Адмирал сглотнул и кивнул. Слова были излишни.

Тогда Канробер обвёл всех присутствующих долгим взглядом и подвёл черту:

— Значит, решено, господа. Мы сгружаем продовольствие, зимнюю одежду, медикаменты. Всё, что может спасти жизнь. И если договоримся с русскими — начинаем эвакуацию. Медлить нельзя ни часа.

Он выпрямился во весь рост, и на миг в нём снова мелькнул тот самый Канробер, каким его помнили до войны — решительный, не терпящий сомнений.

— У нас одна задача: вывезти живыми столько, сколько сможем. И пусть те, кто останется на берегу, знают: мы вернёмся. Вернёмся за каждым, кого оставим. Это не обещание. Это приказ. Всем расходиться по местам и готовиться к исполнению.

Офицеры зашевелились. Англичане переглянулись и встали почти синхронно — впервые за этот долгий вечер их лица обрели подобие надежды. Канробер остался стоять у стола, глядя в иллюминатор на свинцовое январское море.

Где-то там, на берегу, в сырых палаточных лагерях, замерзали сорок тысяч солдат. И он поклялся себе, что сделает всё, чтобы их тени не остались навечно в этой проклятой крымской земле.