Наступил 1855 год. Установились крепкие морозы: днем температура не поднималась выше минус десяти градусов, а по ночам столбик термометра опускался до минус пятнадцати. Сама природа выступила союзником русским войскам. Однако положение сторон оставалось патовым. Несмотря на все бедствия, обрушившиеся на армию, ведущую осаду Севастополя, она сохраняла боеспособность. Острая нехватка провианта, боеприпасов, фуража и, в особенности, дров серьезно подрывала моральный дух и боевой настрой союзников. После последней атаки в начале декабря неприятель более не решался на активные действия — впрочем, полноценным штурмом те события назвать было нельзя. Согласно показаниям пленного полковника Локаля, большая часть союзной эскадры, передав сухопутным силам почти все запасы и оставив себе лишь необходимый минимум, ушла в Варну и Константинополь за пополнением, продовольствием и боеприпасами. В армии противника много больных: к холере добавился сыпной тиф. Возвращение флота ожидается не ранее чем через месяц.

Несмотря на столь плачевное положение, союзная армия все еще представляла грозную силу, насчитывая более шестидесяти тысяч штыков. В наших войсках насчитывалось тридцать тысяч штыков и пять тысяч сабель. Хотя мы находились в более выгодных условиях, давать решительное сражение было пока преждевременно. В ближайшее время ожидалось прибытие еще двух полнокровных дивизий и четырех пехотных полков.

Мой начальник штаба, полковник Витков, готовил операцию по деблокированию Севастополя, и я был доволен его работой. Этот офицер Генерального штаба проявил себя как истинный профессионал: не пошел проторенной дорогой, а, под моим влиянием, искал свежие тактические ходы и нестандартные решения. Чтобы план не остался лишь на бумаге, мне пришлось придавить своим авторитетом дивизионных и полковых командиров. Я четко дал понять: приказы штаба — закон. Если у кого-то есть конструктивные предложения или возражения — прошу на доклад, объяснитесь. За умную мысль — благодарность и почет. За пустую болтовню или неисполнение — взыскание за некомпетентность. Особенно круто пришлось обходиться с гусарами в оставшемся полку — их привычную вольницу пресек на корню. Война не терпит театральщины.

Возвращаясь с инспекционной проверки, я заехал в гусарский лагерь и застал картину, вполне обычную для этого рода войск: пьяное веселье — господа гусары изволили гулять. Смех, громкие возгласы, хмельной угар — всё, как умеют делать только гусары. Заметив меня с опозданием, кто-то подал команду:

— Господа офицеры!

Веселье стихло не сразу, но постепенно угасло, и все присутствующие устремили взгляды на меня. Я стоял в окружении нескольких офицеров штаба и своих неизменных архаровцев, пятерых охранников из отряда ССО.

— И что же мы изволим праздновать? — холодно осведомился я, обводя офицеров тяжелым, ставшим моей визитной карточкой взглядом. Старые гуляки, мгновенно сообразив, куда ветер дует, подобрались и мастерски натянули на лица маски деловитости и серьёзности. Лишь молодой подпоручик, ещё не искушённый тонкостями службы, икнул и с пьяной развязностью выдал:

— Так у нас праздник жизни, ваше сиятельство! Один раз живём. Ежели желаете, присоединяйтесь.

— Господа, идёт война. Подобное поведение недопустимо. Неожиданное нападение противника возможно в любую минуту.

— Ваше сиятельство ваши страхи напрасны. Мы всегда достойно встретим врага несмотря на наше состояние. — Усмехнулся гусарский подполковник.

— Савва… Никита… — тихо бросил я командиру десятка моей охраны. — Всех, кроме подполковника, — жесткий захват, но без членовредительства.

Савва, Паша, Эркен и еще пятеро охранников буквально растворились в пространстве. В следующее мгновение помещение заполнилось всхлипами, приглушенными вскриками, глухими ударами падающих тел и сдавленной бранью. Не прошло и минуты, как все офицеры, за исключением бледного подполковника, лежали лицом вниз на грязном полу. Лицо командира полка медленно меняло цвет — от смертельной бледности к багровому румянцу гнева. Один из охранников придавил ногой пытавшегося приподняться ротмистра.

— Отставить! — резко бросил я. — Захват проведен на отлично.

Группа мгновенно сместилась ко мне, встав за спиной. Гусары, ошеломленные стремительностью и наглостью происшедшего, осторожно поднимались, отряхивая с мундиров грязь.

— Ваше сиятельство, — процедил сквозь зубы подполковник, уже не сдерживаясь. — Ваше поведение переходит все границы дозволенного. Вы оскорбили моих офицеров. Я требую извинений! Немедленно!

Возмущенные гусары, услышав голос командира, подтянулись и встали рядом с ним, образуя стену.

— Стоять! — рявкнул я, останавливая напрягшуюся охрану. Затем неторопливо скинул бурку, отстегнул пояс с шашкой и кинжалом. С глухим шелестом вытащил клинок — тусклый масляный свет ламп скользнул по дамасской стали.

Я сделал шаг вперёд и, глядя подполковнику прямо в глаза, произнес негромко, но с расстановкой:

— Ну же, подполковник, обнажайте саблю. Или вы только языком молоть горазды да пыжиться, словно индюк перед закланием?

Подполковник решительно выхватил саблю из ножен и, не соблюдая никаких условностей, ринулся в атаку. Может быть, как рубака он и был хорош, но как дуэлянт — слаб. Я не стал затягивать поединок: после первой же его атаки поймал противника на нехитрый, но верный приём — подсечка и точный удар локтем левой руки. Подполковник молча рухнул на пол; сабля вывалилась из ослабевшей ладони. Он попытался приподняться, сел, упираясь руками в пол, чтобы не завалиться на спину.

Я обвел взглядом офицеров и заговорил, уже не повышая голоса:

— Господа офицеры, вам наглядно продемонстрировали, чем оборачиваются беспечность и халатность. В боевой обстановке группа из пяти-семи человек тихо и быстро перерезала бы вам глотки, лишив полк командного состава. Как это уже случилось с английским батальоном, на который наткнулась разведка пластунов — все одиннадцать офицеров были уничтожены в собственных палатках.

Вас застали врасплох. Вы пьяны. Подполковник не смог достойно ответить по той же причине. Времена театральности, блестящих мундиров и безудержного пьянства прошли. Настала эпоха рационализма, функциональности и эффективности. Да, это бледно, сухо и некрасиво, но это дает больше шансов на победу. Сегодня вы получили наглядный урок: пьянство в военное время недопустимо. Казаки в походе соблюдают сухой закон. Про горцев я вообще молчу.

Я перевел взгляд на подполковника:

— Какие потери понесли вы, господин подполковник?

— Больше половины личного состава, — глухо ответил тот, уже немного придя в себя.

— А горцы потеряли сто семнадцать убитыми и ранеными, казаки — девяносто восемь. Они участвовали во всех боях, сражались с английскими драгунами и легкой кавалерией. Соотношение потерь, полагаю, говорит само за себя. Почему так вышло — повод для размышлений.

Я сделал паузу и чуть усмехнулся:

— Понимаю, что мое многословие вряд ли произвело бы на вас впечатление. Как ни странно, через задницу информация доходит значительно быстрее, чем через уши. Прошу не держать на меня обиды, подполковник. Займитесь лучше тренировками полка — от них куда больше пользы, чем от пьянства.

Я развернулся и, не оглядываясь, вышел из помещения.

В наступившей тишине ротмистр под молчаливыми взглядами сослуживцев тяжело опустился за стол, налил вина и опрокинул стакан одним глотком.

— Весь праздник опошлил, — с досадой процедил он. — Как щенков мордой в дерьмо ткнул. Не зря о нем говорят: решителен, жесток и непредсказуем.

— Довольно, господа, — недовольно оборвал его подполковник. Голос его еще дрожал после недавнего унижения, но в нем уже прорезались командные нотки. — Ротмистр, завтра же предоставите мне план тренировок и лично проверите караульную службу. Всем разойтись.

Состав Крымской группировки достиг пятидесяти тысяч штыков. Двух артиллерийских бригад, семи казачьих полков.

Всё это время два отряда состоящие из тридцати батальонных минометов в прикрытии две сотни пластунов посаженных на трофейных лошадей осложняли жизнь союзным войскам. Подобравшись ночью на позиции с которых можно было достать до лагеря они наносили внезапный налёт по пять — семь гранат и уходили. У союзников практически не осталось кавалерии. Они пытались вести огонь из орудий, но большое количество мелких оврагов и впадин позволяли вести огонь гранатомётам из укрытий. Эти вылазки стали ночным кошмаром для них. Миномётчиков ограничивал только малый запас мин. Наладить выпуск мин как в Севастополе мы не могли. Отсутствие чугуна не давало такой возможности. Запас пополнялся медленно и в недостающем количестве. Это моё упущение и я ощутил потерю упущеных возможностей.

Полковник Витков представил окончательный план наступления. Союзники, измотанные болезнями и голодом, со дня на день ждали караван с припасами, их эскадра, оставшаяся у берегов, была слишком слаба, чтобы прикрыть армию с моря. Я утвердил план и отдал приказ.

Ранним утром 10 января три дивизии, Пластунская бригада и артиллерийская бригада, распределенная по полкам, бесшумно выдвинулись по своим маршрутам. В предрассветной мгле солдаты двигались как тени — ни костров, ни лишних слов, только приглушенный топот тысяч ног по промерзшей земле.

11 января в десять утра первая дивизия генерала Мангера, переправившись через Черную речку, обрушилась на укрепления союзников. Артиллерия ударила с дистанции в пятьсот шагов — картечь рвала воздух с визгом, смешиваясь с криками ужаса и предсмертными хрипами. Французская дивизия Боске, застигнутая врасплох, попыталась выстроить оборону, но мангеровцы атаковали методично, сметая огнём всё на своём пути. Серая пехота, еще не успевшая продрогнуть после марша, вгрызалась в позиции врага, и через час французские батальоны дрогнули.

Тем временем вторая дивизия барона Веймерса, двумя гренадерскими полками, сшиблась с английской бригадой Локслера и сардинцами Монсаре. Гренадеры, атаковали стремительно и яростно. Сардинцы дрогнули первыми, и их бегство смешало ряды англичан.

Третья дивизия Лукомского, совершив стремительный обход по левому флангу, ударила в тыл дивизии Жоренье. Там, где еще минуту назад стояли палатки и дымили походные кухни, теперь бушевало пламя и звенела сталь. Обоз горел, боеприпасы рвались один за другим, озаряя поле адским заревом. Солдаты Жоренье, пополненные остатками англичан и турок, попытались развернуть фронт, но было поздно: их смяли с двух сторон.

Моя тактика сработала безупречно: сначала артиллерийская подготовка — картечь, не жалея зарядов, — затем одновременная атака с трех направлений. К полудню союзники, сжатые со всех сторон и непрерывно обстреливаемые орудиями и гранатометами, сбились в плотную, обезумевшую от ужаса массу в центре осадного лагеря. Офицеры, потеряв управление, метались между паникующими солдатами, пытаясь собрать их призывая к порядку. Но каждый новый залп рвал их ряды, оставляя на промерзлой земле кровавые полосы.

Огромный лагерь союзной армии, превратился в адский котел. Палатки горели, лошади с диким ржанием бегали по лагерю, топча раненых. Отдельные очаги сопротивления еще теплились в редутах, но основная часть лагеря была обращена в сторону Севастополя и не имела защиты с тыла — удар Лукомского стал для них смертельным приговором.

После трех часов пополудни где-то в центре этой бойни взметнулось белое полотнище. Сначала робко, потом — все больше флагов появилось над брошенными укреплениями. Сопротивление захлебнулось. Союзники бросали оружие, кто-то падал на колени, кто-то сидел среди разгромленного лагеря с пустыми глазами, глядя в никуда. Лагерь затянуло дымом, всюду валялись трупы. Воняло гарью, кислым запахом пороха, кровью и ещё многими тошнотворными запахами боя. Эта страшная и кровавая картина разгромленного лагеря ужаснула своим видом многих солдат.

Севастополь был деблокирован.