Французский флагман. Временный штаб союзный войск.

За длинным столом, заваленным картами и пустыми стаканами, собрались вице-адмирал Гамелен, генерал Канробер, контр-адмирал Лайонс, генералы Раглан и Симпсон, а также Искандер-паша и генерал Ла-Мармора. Свечи догорали, за окнами завывал ветер, а волны, бившиеся о борт корабля, казались особенно зловещими в этой мрачной тишине.

Раглан, измождённый, с воспалёнными глазами, первым нарушил молчание. Его голос звучал глухо, без обычной командирской твёрдости:

— Господа, я не стану смягчать правду. Наше положение безвыходное. Мы на грани катастрофы. Провизии хватит на десять дней, боеприпасов — на две недели. Фураж и дрова закончились. Солдаты ходят в лохмотьях, многие босиком. Я не вижу выхода. Не знаю, как нам продолжать эту проклятую осаду.

Он обвёл присутствующих тяжёлым взглядом. Никто не осмелился ответить. Офицеры, как школьники перед строгим учителем, избегали смотреть друг другу в глаза, прячась за картами, стаканами или собственными руками. Тишина становилась невыносимой.

— Если позволите, — нарушил затянувшуюся паузу Гамелен, поправляя мундир, — следующий транспортный караван прибудет не раньше конца декабря. На его борту припасов лишь на три недели. Предлагаю другой план: ударить по Феодосии или Керчи, прорваться в Азовское море. По данным, там полно хлеба. Возьмём Керчь десантом — и проблема с продовольствием решится.

Канробер, задумчиво хмурившийся во время речи адмирала, покачал головой:

— Простите, адмирал, но я вижу более простой выход. Мы можем разделить запасы флота с сухопутными войсками, а корабли отправить в Варну или Константинополь. Там они закупят всё необходимое и вернутся. Кроме того, нужно срочно решить вопрос с зимним обмундированием. Наши потери от болезней уже превосходят боевые.

Искандер-паша, до этого молча крутивший ус, задумчиво прищурился:

— Золотые слова. В этом есть смысл, которого нам так не хватало.

Но в воздухе всё равно витало ощущение, что каждый из них ищет не решение проблемы, а лишь отсрочку неизбежного конца.

После совещания, когда все разъехались по своим местам, адмирал Гамелен попросил генерала Канробера остаться и пригласил его в свою каюту. Они уселись за стол, и стюард накрыл ужин. Канробер с явным удовольствием опрокинул рюмку коньяка, закусил ветчиной с душистым хлебом и на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной.

Заметив, что гость немного расслабился, Гамелен осторожно начал:

— Франсуа, могу ли я услышать ваше истинное мнение о сложившейся обстановке? Не для протокола, а по-свойски.

Генерал внимательно посмотрел на собеседника, поставил рюмку и слегка усмехнулся.

— Мне кажется, на совещании я высказался достаточно полно. — ответил он уклончиво, но в голосе проскользнула настороженность.

— Я, конечно, не могу судить о всех тонкостях, — продолжил Гамелен, понизив голос, — но у меня крепнет ощущение, что Раглан недоговаривает. Он что-то скрывает — то ли чтобы не нагнетать, то ли чтобы не подрывать наш боевой дух. Скажу вам откровенно, Франсуа: в силе нашего флота я уверен, а вот сухопутные войска… они в критическом состоянии. Последний захват Балаклавы со всей очевидностью показал, как растёт мощь русских. Я даже не решился открыть огонь по городу.

— И почему же вы не открыли огонь? — нахмурившись, спросил Канробер.

— Русские прислали английского офицера с сообщением, что в городе остались два госпиталя с больными и ранеными — больше двух тысяч человек. Они оставили часть продовольствия. По словам офицера, захват города был настолько стремительным и неожиданным, что гарнизон просто уничтожили, не дав ему опомниться. Кавалерийские бригады англичан, шотландский полк и четыре турецких батальона — все перемолоты. А наши три батальона размазали по дороге, как масло по хлебу.

Канробер мрачно сжал челюсти и откинулся на спинку стула.

— Вы правы, Фердинанд. Все наши планы рухнули. С самого момента высадки. Помните наши наивные мечты — взять Севастополь с ходу, ну, в крайнем случае, за неделю? А вылилось всё в изнурительную осаду, которая, боюсь, затянется до зимы. И что мы будем делать, когда ударят морозы? Предпринять что-либо против русских, засевших в Бахчисарае и Симферополе, мы просто не в силах — ни людей, ни припасов. Так зачем же вы затеяли этот разговор, Фердинанд? Вы только что слышали всё на совещании! — с внезапной горечью и раздражением произнёс Канробер и, взяв бутылку, налил себе ещё коньяку, даже не предложив адмиралу.

Канробер тяжело вздохнул, сделал ещё один глоток коньяка и, поставив рюмку на стол:

— Две дивизии русских атаковали наш правый фланг. Дивизия Флобера отошла, даже не решившись принять бой. Русские прорвали коридор и по побережью провели в город четыре батальона пехоты с большим обозом. Их кавалерия обрушилась на нашу пехотную бригаду и основательно её потрепала. Наши пехотинцы теперь не могут вести полноценный бой — берегут каждый выстрел, словно золото. Что ещё вам рассказать, Фердинанд? — с горькой усмешкой продолжил Канробер, переплетая пальцы.

— Как мне доложил полковник Рожес из политической разведки, русскими командует генерал князь Иванов-Васильев — начальник СИБ. Человек незаурядный. Грамотный стратег, жёсткий, решительный, действует без оглядки. Надо отдать ему должное: сражение на Альме он провёл более чем убедительно. Да, формально мы считаем себя победителями, но только это наше мнение. А если взглянуть трезво, по факту, мы его проиграли. Потери, тактика, моральный дух — всё говорит против нас.

Генерал на мгновение замолчал, прикрыв глаза, словно собираясь с мыслями, затем резко взглянул на адмирала:

— Сегодняшние действия русских поставили нас перед тяжёлым выбором: продолжать эту бессмысленную осаду, которая истощает нас день ото дня, или всё же искать пути примирения, пока мы не потеряли последнюю возможность достойно выйти из этой передряги. И, признаться, я уже не знаю, какой путь хуже.

— Как наши дела на Балтике? — спросил Канробер, наливая себе ещё коньяку.

Гамелен мрачно покачал головой:

— Неважно, Франсуа, совсем неважно. Наш объединённый флот захватил крепость на Аландах — это, пожалуй, единственное, чем можно похвастаться. Атаку на Петербург пришлось признать полным фиаско. На минах мы потеряли семь кораблей. Кронштадт и береговая артиллерия русских превратили залив в смертельную ловушку — пробиться туда не удалось ни на йоту. Корабли их береговой охраны нанесли серьёзные повреждения ещё пяти нашим судам. Адмирал Непир после этого благоразумно отказался от продолжения атаки. Петербург оказался нам не по зубам.

Адмирал на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, и продолжил уже тише:

— Скажу вам больше, генерал. Идея адмирала Лайонса атаковать Керчь и Николаев вызывает у меня серьёзные сомнения — это крайне рискованно. Русские паровые отряды действуют на наших коммуникациях на удивление активно и с ошеломляющим успехом. Передвигаться малыми группами стало откровенно опасно. Их новые суда уступают нам в вооружении, но в скорости и манёвренности превосходят — они налетают как корсары. Они атакуют даже крупные караваны. Любое отставшее судно или корабль из состава охранения становится их законной добычей. Если охраны слишком много — они моментально уходят в море, и мы просто не успеваем их догнать на наших тихоходных посудинах.

Гамелен нахмурился, потер переносицу и продолжил с нарастающей горечью:

— Скажу вам честно, эта тактика приносит свои плоды. Мы уже потеряли девять боевых кораблей и пять транспортов. Особенно досаждает Николаевский отряд: два фрегата, пять корветов и восемь канонерских лодок — они просто разрывают наши линии снабжения в клочья. И с каждым днём становятся всё наглее, словно чувствуют нашу беспомощность. Я посылал разведку к Керчи. Сведения неутешительные — город укреплён основательно и способен дать серьёзный отпор.

Адмирал замолчал, долго смотрел в пустоту, а затем, понизив голос до почти шёпота, спросил с такой искренней мукой, какой Канробер давно от него не слышал:

— Франсуа… вы человек опытный, умудрённый жизнью, не раз смотрели смерти в лицо. Объясните мне, ради всего святого, какого чёрта мы вообще ввязались во всё это? Да ещё в союзе с англичанами — с нашими извечными врагами, которых мы ненавидим и презираем вот уже столетия. Что мы ищем здесь, в этой дикой крымской степи? И на кой-чёрт нам сдался этот проклятый Севастополь, который стоится нам крови, денег и чести?

Несмотря на выпитый коньяк, Канробер смотрел с абсолютно ясным, болезненно острым взглядом — таким бывает только у людей, которые приняли решение, переступив через себя. Он смотрел на Гамелена в упор, и в этом взгляде было оценивание, взвешивание: стоит ли произнести вслух то, о чём думаешь.

— Фердинант, — голос его был тихим, — наш император уже не правит — он бредит. Бредит тенью своего деда и позором той давней войны. Англичане это поняли первыми. Они используют его одержимость и теперь тянут нас за собой в пропасть, как якорь, который топит корабль. Нас здесь в два раза больше, чем британцев, но и крови нашей пролито вдвое — и ради чего? Австрийцы… эти хитрые лисы — захватили Дунайские княжества и сидят тихо, как пауки на краю паутины, ждут что ещё можно бесплатно отщипнуть.

Он перевёл дух.

— Англичане обещали нам дымящийся Петербург и русские порты, поверженные к их ногам. Но где это, Фердинант? Где? — он почти выкрикнул, но тут же снова сбавил голос до хриплого шёпота. — Всё это — слова, пыль, которой они присыпают нам глаза, пока пытаются получить свою выгоду. Они придумают сотню оправданий для каждой своей неудачи, и выйдут сухими из воды. В этой бойне только они и, возможно, турки сорвут куш. А мы? Мы здесь просто пешки, которыми затыкают дыры в чужих амбициях. Мы льём кровь, а тешим лишь одно — больное самолюбие нашего императора.

Он замолчал, и в наступившей тишине повисло нечто липкое, невысказанное — то, от чего у Гамелена похолодело внутри, будто сама смерть провела ледяным пальцем по позвоночнику.

— Можешь рассказать императору каждое моё слово. На последнем совещании в Париже я пытался достучаться до него, предостеречь, умолял одуматься. Я говорил, что эта авантюра раздавит нас всех, — голос Канробера сорвался на хрип, и он на мгновение прикрыл глаза, словно заново переживая ту унизительную сцену. — Но он не слушал. Он даже не смотрел на меня. Он доверил командование своему фавориту, Сент-Арно. Арман… — он усмехнулся горько, почти зло, — тот ещё зверь. Авантюрист по самой своей сути, жестокий, безоглядно смелый, из тех, кто выполнит любой приказ, не задумываясь, чьей кровью он проливает. Император нашёл в нём родственную душу.

Канробер замолчал. А когда он заговорил снова, голос его звучал глухо, будто из-под земли:

— Вернее, он был таким. Теперь его нет. Холера не разбирает чинов и не щадит храбрецов. Арман умер в страшных муках — я видел его мучения. Это не смерть героя, Фердинант. Это смерть в собственных испражнениях, с вывернутым наизнанку телом и глазами, которые просят о единственной милости — чтобы это поскорее кончилось. — Он тяжело, надрывно вздохнул, и этот вздох прозвучал почти как стон. — Теперь я здесь. Я принимаю эту ношу. Но запомни: если я последую за ним — знай, что меня погубила не пуля и не штык. Меня убьёт безумие того, кто сидит на троне.

Канробер обмяк в кресле и закрыл глаза.

— Я обречён, Фердинант. Я знаю это.

— Франсуа, не нужно так мрачно. — Гамелен положил руку на подлокотник кресла, туда, где пальцы Канробера сжимали бархат. — Будущее не так черно, как вам кажется. Быть может, император одумается, когда увидит цифры потерь и донесения с фронта. Я, как и вы, не таил ни слова — в моём докладе морскому министру нет ни капли утайки, только горькая правда, от которой у него самого руки задрожат. Оставайтесь у меня на борту, прошу вас. Не возвращайтесь в эту мясорубку сегодня. Переночуете на судне, а завтра на рассвете я прикажу доставить вас на берег с полными почестями. Хотя бы одну ночь дайте себе передышку. Вы её заслужили, чёрт возьми.

Штаб Черноморского флота.

Корнилов уставший, с покрасневшими от недосыпания глазами, слушал доклады начальников служб. Генерал Головин спокойный и немного медлительный, по нему было видно, что он тоже устал, коротко доложил:

— Оборона устойчива, активность противника после разгрома складов в Балаклаве заметно снизилась. Обстрел из осадных орудий вторые сутки совсем слабый. Ни одной атаки, про штурм я вообще не говорю. — Слабая улыбка мелькнула на губах. — Опять отличились гранатомётчики. Вот кто действительно досадил союзничкам, так это они и стрелковая сотня сотника Болотова. Они отучили их разгуливать на передовой. Не знаю точно, но за два месяца осады на их счету не меньше трёхсот солдат и офицеров. Особенно офицеров. Я подал ходатайство о награждении сотника и всех его стрелков. Непременно всех, Владимир Алексеевич.

— Да, согласен с вами. Я подписал ваше ходатайство, и все бумаги переданы князю Иванову-Васильеву. Что с пополнением?

— Распределили на важных участках. Нам бы ещё сотни три стрелков пластунских, было бы замечательно, — мечтательно произнёс Головин, но и так неплохо. Два батальона егеря. Часть вооружена новыми винтовками. Даже не могу выразить своё удовольствие. Стреляют на тысячу шагов. Точность и убойность отменные.

— Каковы потери? — спросил Корнилов у полковника Исакова.

— Убитыми на сегодняшний день семьсот тридцать человек, ранено шестьсот семьдесят.

В основном последствия обстрела.

— Около двухсот человек погибших гражданские. — Доложил контр-адмирал Метлин.

— Николай Фёдорович, что с провизией и боеприпасами?

— Запас провизии на полгода, порох с последним обозом доставили, но всё равно требуется экономия. Армейцам выдали флотские бушлаты и шинели. Держимся, Владимир Алексеевич.

— Что у вас, Эдуард Иванович? — спросил Корнилов у Тотлебена.

— Разрушенные укрепления восстановили. Построили дополнительный редут и укрытия для гражданских. Укрепили свод госпиталя. Также усилили четвёртую и седьмую батареи. Малахов курган укрепляется сапёрной ротой. За него я особо не переживаю. Тем более туда дополнительно определены две роты. Все оборудованные места заняты. Укрепления полного профиля с укрытиями.

— Благодарю вас, Эдуард Иванович. Ваш труд просто неоценим. Буду ходатайствовать перед князем о вашем награждении. Хотя князь прекрасно осведомлён о вашем вкладе в оборону Севастополя. Все, господа. Отдыхайте. Князь Иванов-Васильев устроил нам краткую передышку. Нужно с пользой воспользоваться ею.