Разведка донесла: десант союзников выдвинулся к Севастополю. Проводить ещё одно полевое сражение я не имел ни сил, ни средств. У Бахчисарая сосредоточились и встали лагерем дивизия Мангера, пластунская бригада, остатки гусарских полков, Дикий полк и остатки донских казачьих полков. Сборный полк Дорожного потерял четверть личного состава. У Мангера выбыло из строя триста двадцать стрелков убитыми и ранеными. В дивизии было приказано собрать всё оружие и снаряжение выбывших.

Я распорядился пополнить полки Мангера егерями из команд пехотных полков и егерского полка — их немедленно вооружили и распределили по подразделениям.

Оборонительная тактика, применённая нами, подтвердила своё преимущество: укрытия, окопы и люнеты давали несравнимо больше защиты, чем развёрнутый строй. Линейная тактика в этом бою воочию доказала свою несостоятельность в условиях современной войны. Гораздо эффективнее показала себя тактика рассыпного боя, которую применяла лёгкая пехота французов.

Устаревшая линейная тактика настолько глубоко въелась в сознание офицеров и солдат, что они не могли действовать иначе. Даже сейчас, видя превосходство противника, они повели свои подразделения в атаку сомкнутым строем — шеренга за шеренгой, залп и штыковой удар. Французы, а особенно англичане, вооружённые нарезными ружьями, расстреливали нашу пехоту, пока та бежала к их позициям. Двух-трёх залпов хватало, чтобы полки понесли катастрофические потери.

Мои требования изменить построение игнорировались: части выводились и строились по старинке. Суздальский полк, построенный в каре, не выдержал даже первого натиска конницы и потерял две трети личного состава. Наблюдая это с НП, оставалось лишь скрежетать зубами и сдерживать ругательства. Офицеры штаба молча следили за мной, стараясь не попадаться под руку. Однако они были вынуждены признать очевидное: разница в эффективности между стрелковой дивизией с пластунской бригадой и старыми пехотными полками была столь огромна, что даже закоренелые скептики умолкли.

Мой штаб расположился в Бахчисарае. Начали поступать части пополнения. Моя просьба к князю Горчакову — присылать более подготовленные пехотные соединения — не осталась без ответа. Вместе с тем я отдавал себе отчёт: содержать крупную армию в Крыму на постоянной основе неразумно. Сухопутная дорога в Крым была значительно улучшена, в Симферополе заложены склады с продовольствием и боеприпасами.

Прибыла очередная партия вооружения — сорок девяносто-миллиметровых гранатомётов. В Севастополе наладили производство мин к ним, для чего переплавляли часть чугунных ядер. Мобильные подвижные батареи гранатомётов доказали свою эффективность: временная концентрация их на определённых участках наносила врагу значительный урон. Пять батарей по десять стволов оставлены в Севастополе. Ещё четыре батареи я оставил при себе, сформировав из них мобильную артиллерийскую группу для оперативного реагирования.

К двадцать первому сентября союзники сомкнули стальное кольцо вокруг Севастополя. Город, окутанный дымом и предчувствием грозы, замер в ожидании. Осада началась. А уже на следующее утро, двадцать второго сентября, небо над бухтой почернело от вражеских ядер — противник пошёл на первый общий штурм.

Эскадра союзников, ощетинившись жерлами орудий, ринулась к проходу в бухту, надеясь сокрушить оборону с моря. Но береговые батареи встретили её стеной огня — залпы гремели один за другим, воздух наполнился ядрами, вода вскипала от разрывов. Линейные корабли, заграждающие вход, стояли насмерть, словно каменные стражи. Противник метался, пытаясь прорваться сразу в нескольких местах, но на каждом шагу его встречали минные линии, которые рвали борта и уводили корабли на дно. Два линейных корабля врага переломились и затонули с сотнями матросов; ещё три паровых судна, искореженные и дымящиеся, едва держались на плаву, с трудом уходя из-под обстрела. Эскадра дрогнула и отступила.

Наш флагманский красавец, линейный корабль «Императрица Мария», не выдержал смертельной схватки. Он затонул, но недаром его корпус лёг на дно, перегородив врагу путь, как последняя преграда и молчаливое проклятье. Два других корабля, израненные, с пробоинами и обгоревшими палубами, остались в строю, пушки их гремели до последнего мгновения, покуда хватало сил у матросов ворочать тяжелые орудия. Экипаж затонувшего судна был снят шлюпками. Перепачканные порохом, мокрые, но живые, они выбрались на берег и тут же влились в ряды защитников города.

На суше битва кипела не менее жестокая. Волны вражеской пехоты накатывались на укрепления — с криком, под барабанный бой, с развёрнутыми знамёнами. Но защитники города стояли насмерть. Штыки сверкали в рукопашной, солдаты отбивали атаки за атакой, поля покрывались телами штурмующих, а стены бастионов оседали от бомбардировки, но не сдавались. К полудню союзники, обессиленные и деморализованные, откатились назад. Командование приказало отход — штурм был отбит, и над городом повисла зловещая тишина, которую тут же разорвали первые залпы осадных орудий. Артиллерийский обстрел начался — ядра падали на дома, улицы, церкви, появились первые разрушения.

Наша тактика стала для союзников настоящим кошмаром, который они не могли ни предвидеть, ни предотвратить. Отряды, каждый силой в батальон или два, усиленный мобильными гранатомётными батареями — бесшумно, как тени, появлялись из темноты. Вражеские посты, сонные и уставшие, замечали их лишь тогда, когда было уже поздно. На рассвете, в тот серый, предутренний час, когда сон особенно крепкий, грохотали первые залпы. Гранаты рвались прямо в палатках, обрушиваясь на спящих, поднимая панику и смятение. Стрелки проведя несколько залпов не вступали в рукопашный бой. Они исчезали внезапно, как появлялись — растворялись в утренней дымке, уходя к своим, оставляя за собой дымящиеся руины и обезумевших от ужаса союзников.

Атаки проводились сразу в нескольких местах. Противник метался как раненый зверь, не понимая, где главный удар, куда бросать резервы. Он гнал солдат в преследование, и дважды, первые две ночи, это преследование оборачивалось для него ловушкой. Едва союзники выскакивали из лагеря, увлечённые погоней, как из засад вылетали казачьи сотни и Дикий полк. Их не ждали, их боялись. Они появлялись из ниоткуда — конные лавы с гиканьем, свистом и шашками наголо, рубили бегущих, опрокидывали строй и снова исчезали, словно призраки, оставляя позади лишь трупы и кровавые следы на утоптанной земле.

Так враг потерял сотни человек убитыми и ранеными, но главное — он потерял покой. Каждая ночь становилась для него пыткой, каждый шорох казался началом атаки, каждая тень — предвестником смерти. Дисциплина падала, солдаты не высыпались, офицеры теряли контроль. А наши, наоборот, набирались уверенности — ночные вылазки становились всё смелее, точнее и страшнее для противника.

В ставке главнокомандующего союзным контингентом царила гнетущая атмосфера. Генералы, ещё вчера уверенные в своей силе, теперь сидели над картами с посеревшими лицами, не находя ответа. Лорд Раглан, комментируя ночные налёты, с раздражением бросил, что такие «варварские методы не достойны цивилизованной армии». Канробер, командующий французами, требовал усилить караулы и выставить аванпосты на дистанцию в полторы мили, но и это не помогало — русские просачивались сквозь любые заслоны. Адъютанты метались с донесениями, голоса офицеров звучали всё напряжённее. Было решено создать мобильные резервы для быстрого реагирования на атаки, но ночью, когда удары наносились в трёх местах одновременно, резервы просто не успевали к месту нападения.

Ночные вылазки перестали быть просто тактикой — они стали психологическим оружием, убивавшим врага не столько свинцом, сколько страхом. Союзные войска теряли боевой дух, офицеры — уверенность, а русские защитники каждый день находили в себе силы для новой атаки.

А затем пришли осенние дожди — холодные, нудные, превращавшие дороги в месиво. Колеса утопали в грязи по ступицу, лошади выбивались из сил, а люди брели по колено в ледяной воде. Но непогода не остановила подкрепления. Успела подойти дивизия генерал-майора графа Мольнера и Казанский драгунский полк с обозами. Численность моей группировки достигла двадцати тысяч штыков и сабель.

Мне привезли мешок корреспонденции. Среди писем, рапортов и газет я нашёл сообщение, которое заставило меня улыбнуться: полковнику Мангеру присвоен чин генерал-майора. В тот же день в штаб прибыли все командиры дивизий и бригад — собрались полным составом, и в комнате, где ещё пахло сыростью, повисло торжественное ожидание.

Я открыл шкатулку, достал новенькие генеральские эполеты — золото ярко блеснуло в свете свечей — и подошёл к Мангеру. Он стоял передо мной, смущённый и одновременно сияющий.

— Геннадий Карлович, поздравляю, — сказал я, вручая эполеты. — Тебе присвоен чин генерал-майора. Носи с честью, Генрих. Заслужил.

Он принял награду, вытянулся и чётко произнёс:

— Служу трону и отечеству.

Я кивнул и обернулся к полковнику Виткову:

— Полковник, введите в курс дела генерала Мольнера и полковника Савельева. Познакомьте их с ближайшими планами и задачами, которые им предстоит исполнить.

Затем я перевёл взгляд на Мангера и Веселова. Оба стояли навытяжку, но в глазах их горел охотничий азарт.

— Вы, господа командиры, — сказал я, и голос мой стал жёстче, — не расслабляйтесь. Ваши успешные операции привели в возбуждение неприятеля. Каждая вылазка должна быть хорошо подготовлена. Вы продумали совместную операцию?

— Так точно, ваше сиятельство, — ответили они почти хором. — В операции примут участие три батальона, казаки и Дикий полк. В районе Чёрной речки. Рота стрелков и разведка «засветятся» и будут отступать в этом направлении. Место удобное для засады: мелкие овраги, густой кустарник. С фронта и с левого фланга встанут стрелки и пластуны. Справа — кавалерия, там место ровнее, коннице развернуться есть где. Приманка выйдет на рубеж с батареей гранатомётов. По данным разведки, здесь стоит полк лёгкой французской пехоты — они точно кинутся в погоню. Мы их давно не тревожили. Приманка бежит «в панике», они — следом, а мы их — в мешок. Быстро разбираемся и отходим.

Мангер и Веселов выжидательно смотрели на меня.

— Сейчас немного подсохло, а потом может раскиснуть опять. Время есть. — Уточнил Веселов.

— Уверены? — спросил я, глядя им в глаза.

— Так точно, ваше сиятельство, — ответили они хором, без тени сомнения.

— Кто от тебя пойдёт, Генрих? — спросил я Мангера.

— Батальон капитана Медникова. Участвовал во всех прежних операциях, боевой, надёжный.

— Усиль ещё одним батальоном, — распорядился я. — Не рискуй малыми силами.

— Слушаюсь, командир, — ответил Мангер.

Он хотел что-то добавить, но замешкался, а затем всё же решился:

— Командир, граф Муравин…

— Я сказал нет, — отрезал я, не дав ему договорить. — И Сомов, и он пусть полками занимаются. Для них будет отдельная работа, нечего им лезть в каждую операцию.

Все ждали моего окончательного слова. Я ещё раз посмотрел на карту, на изгиб Чёрной речки, на овраги, отмеченные карандашом, и, помедлив, кивнул:

— Действуйте.

Лука вернулся с рынка, где приодел Лушу в добротное платье, купил тёплую шаль, башмаки и всё, что потребно в походной жизни, — и приехал в штаб. Войдя в вестибюль, он сразу нашёл Пашу, который возился с какими-то бумагами у стола.

— Вот, брат, — тихо сказал Лука, кивая на девочку, что робко стояла позади него, прижимая к груди узелок, — это Луша. Дочь Фёдора. Не мог я оставить её одну.

Паша поднял голову, внимательно оглядел девочку — её осунувшееся лицо, острые плечи, худые руки — и озадаченно спросил:

— А чего она такая тощая?

— Я не тощая, я худенькая! — обиженно насупилась Луша, сверкнув серыми глазами.

— Вона как… — рассмеялся Паша, и в смехе его не было злости, только добрая смешливость. — Ну, худенькая так худенькая. Будем кормить, враз поправишься.

Но смех Паши прервал знакомый, чуть хрипловатый голос, раздавшийся за спиной:

— Паша, ты чего ржёшь как конь стоялый? На всю округу гогочешь.

Паша стремительно развернулся, и лицо его вытянулось и стало строгим.

— Так это, командир. Вот знакомлюсь с сестрой нашей, названой. Лука её привёз.

— Так, — протянул командир, подходя ближе, — сестра значит отыскалась. А ну-ка посторонись.

Луша, увидев перед собой важного начальника в блестящих эполетах, совсем оробела — на миг ей показалось, что земля уходит из-под ног. Она испуганно юркнула за спину Луки, спрятав лицо в складках его бурки.

— Покажись на свет божий, — сказал командир уже мягче, и в голосе его послышалась улыбка. — Чего прячешься? Мы не кусаемся.

Луша, вся красная от смущения, сделала шаг вперёд, но глаз не поднимала. Только сильнее сжала узелок, будто он был её единственной защитой.

— И что вы собрались с ней делать, братья акробаты? — спросил командир, переводя взгляд с Луки на Пашу.

— Командир, я потом тебе всё обскажу, — тихо сказал Паша. — Лука хочет забрать в станицу, после войны.

— А что она там будет делать? — командир посмотрел на девочку, и взгляд его потеплел. — Лучше с собой возьми в Петербург. Определим в женское училище — пускай учится. Грамотная будет, сама на ноги встанет.

— И то верно, — оживился Паша. — Роза за ней присмотрит, не бросит. Мы с ней вместе поставим Лушу на ноги.

Он взглянул на Луку, и тот, помедлив, кивнул:

— Да я не против, брат. Поедешь в Петербург, Луша? Паша поможет и приглядит за тобой. А я, как только будет оказия, приеду навестить — вот увидишь.

Луша подняла глаза, встретилась взглядом с Пашей, увидела в его лице искреннюю доброту и доверчиво кивнула, не в силах выговорить ни слова.

— Пока в санчасть в бригаде определю, — добавил Лука, обращаясь уже к командиру. — Луша — девка толковая и работящая. Будет за ранеными ухаживать, помогать. Дело хорошее.

— Ладно, — сказал командир, — скажешь Веселову, что я распорядился. Пусть определит к делу.

Он уже собрался уходить, но на миг задержал взгляд на Луше, тепло улыбнулся и кивнул ей, а затем в сопровождении Саввы и Аслана по своим делам.

Паша обернулся к Луше и, сияя, сказал:

— Во как славно всё решилось! Ты не бойся, сестрёнка. С нами не пропадёшь. Мы тебя в обиду не дадим, слышишь?

Луша робко кивнула, и на губах её мелькнула робкая, несмелая улыбка.

Лука вскоре приехал в расположение бригады и повёл Лушу в санчасть. Они вошли в низкое, пропахшее волшебной мазью и травами помещение, где уютно горели свечи, и Лука, тихо кашлянув сказал сестре милосердия:

— Принимайте пополнение. Луша Заикина. Будет помогать.

Раненые с интересом смотрели на Лушу и Луку.

— Слыш пластун, ты никак себе жинку на вырост пристроил. — Хихикнул раненый в руку казак из донцов.

Лицо Луки поменялось, а глаза прищурилось.

— Слышь казак, тебе чего зубы жмут? Смотри, я тебе их быстро пересчитаю.

— Ладно, Лука не серчай, дурья башка языку не хозяйка. — проворчал пластун с перевязанной головой. — А ты закрой хайло, шутник хренов.

— Тихо вы, болезные. От безделья совсем подурнели. — Резко отрезала всех сестра милосердия, девушка лет двадцати пяти.

— Ты каких будешь?

— Сестрёнка моя, Лукерья, Луша.