Зимний дворец. Кабинет императора Александра II.

— Александр, я требую позволить мне отбыть в Крым с пополнением! — голос Павла звучал с той повелительной ноткой, которая не терпела возражений. — Члены императорской фамилии не имеют права оставаться в стороне, когда отечество в опасности.

— Павел, ты точь-в-точь как Михаил, — устало возразил император. — Ты уже взрослый муж и обязан мыслить не порывами, а государственными категориями.

Александр поднялся из-за стола, давая понять, что разговор переходит в серьезное русло.

— Боманзунд пал, гарнизон в плену. Столица Финляндии под угрозой. Союзники готовят удар по Петербургу. И что, скажи на милость, ты будешь делать в Крыму? Создавать неудобства князю Иванову-Васильеву? Он и так жалуется, что туда шлют всех подряд без разбору. Князю нужны не аристократы-добровольцы, а конкретные силы: хорошо обученная пехота, не более ста тысяч, два полка драгун и казачьи части, но не больше десятка полков. Его главная просьба — командировать начальника путей сообщения, чтобы наладить дороги в Крыму и укрепить оборону Керчи, Николаева, Одессы и Кинбурга. Пойми, там нужны инженеры и солдаты, а не братья императора.

— Почему именно столько, а не больше? — озадаченно спросил Павел.

— Я и сам поначалу не вполне понимал требования князя, — признал Александр, прохаживаясь вдоль карты. — Военный министр открыл мне глаза.

Война со всей беспощадностью вскрыла неподготовленность нашей армии в Крыму. Вернее, не сама армия подвела, а транспортная система — она оказалась ненадёжной, почти никудышной. Хлеб, боеприпасы, лес, дрова — запасов вроде бы достаточно, но доставка всего этого в Крым обернулась сущей катастрофой. Туда уже направлены инженеры и семь сапёрных батальонов. А люди князя из управления СИБ заранее, по его распоряжению, разъехались по ключевым пунктам: Астрахань, Ростов, Керчь, Феодосия. Они лично отслеживают каждую поставку продовольствия и снаряжения. И при малейшей попытке воровства или махинаций действуют жёстко, без колебаний.

Александр помолчал, затем добавил с холодной ноткой в голосе:

— Уже выявлено три подобных случая. Виновные наказаны — и настолько сурово, что военное судейство выразило официальную обеспокоенность. Большие сроки, полная конфискация имущества. Пострадало тридцать два человека — купцы, военные чиновники, торговые посредники. Князь даже здесь предусмотрел слабые места нашей государственной машины, где, казалось бы, все уже привыкли списывать злоупотребления.

Император остановился и пристально взглянул на брата.

— Знаешь, Павел, ведь он предупреждал меня. Не раз. Просил обратить внимание на инфраструктуру юга, на этот злосчастный Крым. Говорил, что полагаться на успокоительные отчёты ведомств — смешно и близоруко. Он сам объездил те места, своими глазами всё видел. Не то что мы с тобой, читающие гладкие рапорты в столице. Так делал наш отец, так делаю сейчас я. Но зачем тебе об этом знать? — с горькой иронией закончил Александр, отвернувшись к окну.

Павел хотел было возразить, но император продолжил, уже расчётливо и сухо:

— А теперь слушай главное, — Александр перешел на сухой, командный тон. — Исходя из реальных возможностей снабжения продовольствием и снаряжением — без ущерба для остальных фронтов и в преддверии зимы — мы можем содержать в Крыму не более ста пятидесяти тысяч пехоты и не более двадцати тысяч кавалерии. И это, Павел, не прихоть князя. Это приговор нашей собственной беспечности. Той самой, которую мы предпочитали не замечать за парадными рапортами. Теперь представь: триста тысяч солдат. Голодных, разутых, без дров и боеприпасов. Они не погибнут в бою — они вымрут от тифа и холода, как мухи зимой. Тупо. Глупо. И, хуже того, — это предательство собственной армии. Мы не имеем права отправлять людей на верную гибель лишь потому, что некогда пожалели денег на дороги и склады.

Император на мгновение отвел взгляд, словно прогоняя тяжелую картину, затем заговорил спокойнее.

— Князь не требует невозможного. Он просит создать ему условия — и тогда он обещает развернуть такую систему обороны и снабжения, что союзный десант попросту захлебнется в Крыму. Всю зиму они будут сидеть на пустом берегу, мёрзнуть, голодать, терять людей без единого выстрела. И к весне, он уверен, они сами выйдут с просьбой о мире. Не потому, что мы их победили в поле — а потому что князь сделал само их существование в Крыму невыносимым. Он умеет воевать не числом, а умом. Если мы поможем ему и создадим потребные условия, он выиграет эту кампанию без единого генерального сражения.

— Признаться я не силён в интенданстве, — вздохнул Павел, — но с командованием пехотной дивизии справлюсь.

— Павел ты командуешь гвардейским корпусом, Михаил в гусарском полку. Вот и занимайтесь своими делами. — Недовольно ответил император.

Сражение при Альме произвело на командование экспедиционного корпуса тягостное впечатление. Значительные потери в рядах заставили союзное руководство пересмотреть не только тактику ведения боя, но и общие стратегические планы. Маршал Сент-Арно, окончательно слегший после битвы, заболел холерой, и командование французским контингентом перешло к генералу Канроберу. На военном совете решили не задерживаться на достигнутых рубежах, а как можно скорее двинуться к Севастополю. Замысел состоял в том, чтобы блокировать город с севера, выйти к его южной части по суше, овладеть Балаклавой и тем самым сомкнуть осадное кольцо.

Русская армия, оставив в арьергарде одну дивизию, ещё ночью отошла к Севастополю. Заслон быстро похоронил всех павших, находившихся вблизи позиций, а спустя полтора дня покинул рубежи и отступил в том же направлении. Союзники же трое суток приводили свои части в порядок и лишь наутро четвёртого дня после альминского боя выступили форсированным маршем к главной цели всей кампании.

По прибытии в Севастополь мною был произведён осмотр оборонительной линии города. Инженер-генералом Тотлебеном южный сектор укреплён двумя линиями обороны с четырьмя хорошо оборудованными опорными узлами. Малахов курган приведён в крепостное состояние. После сражения на Альме значительная часть пехотных частей оставлена в гарнизонах укреплений, чем восполнена нехватка личного состава и артиллерии на позициях. Гарнизон Малахова кургана укомплектован Московским, Тарутинским и егерским полками, а также артиллерийской бригадой с полным комплектом орудий, включая тяжёлые калибры. На южную оборонительную линию, построенную в два рубежа, дополнительно переведены пять полков; на отдельных участках выдвинутые вперёд форты образуют частичную третью линию. В результате гарнизон Севастополя усилен восьмью тысячами человек.

Я заслушал доклад Корнилова о состоянии дел в Севастополе. Обстановка признана удовлетворительной: все запланированные мероприятия выполнены, флот систематически ведёт разведку силами отряда паровых судов. Николаевская база получила пополнение в составе двух пароходокорветов и канонерских лодок. Отряд капитана 1-го ранга Дурнова в ходе двух рейдов потопил фрегат и два транспортных судна, ценой потери одного пароходокорвета. Отряд адмирала Истомина уничтожил транспорт и шхуну османской эскадры. Черноморцы действуют на вражеских коммуникациях всё увереннее. Наиболее сложная обстановка у Нахимова: его отряд, блокированный превосходящими силами союзников, крайне стеснён в манёвре. В скоротечном бою потеряна канонерская лодка, однако противнику нанесены серьёзные повреждения линейному пароходофрегату.

Я предложил придать каждому из трёх парусных линейных кораблей, охраняющих вход в Большую бухту, по малому пароходу для обеспечения быстрой циркуляции и ведения огня обоими бортами. Самостоятельно выполнить такой манёвр они не в состоянии.

Нахимов, выслушав, на мгновение задумался:

— Так просто… — и взглянул на меня с выражением, которое я не смог сразу истолковать.

Почувствовав неловкость, я поспешил добавить:

— Мысль дилетанта, господа. Прошу не смеяться, если сказал глупость.

— В том-то и дело, ваше сиятельство, — ответил Нахимов, — это далеко не глупость. Напротив, просто и эффективно. Именно этим она и ценна.

— В таком случае пользуйтесь, — с облегчением ответил я.

Сидя на общем совете пришёл к выводу, что командовать оборонительными линиями всё же лучше доверить пехотным командирам. Всё таки моряки заметно уступают им. Море их стихия. Обсудив все насущные проблемы объявил что командовать южным укрепрайоном будет генерал-лейтенант Головин, а северным генерал-майор артиллерии Грабер. Общее командование вице-адмирал Корнилов. Моя новая расстановка командования не вызвала возражений. Приказал озаботиться дополнительным развертыванием госпиталей в городе и усилением контроля за санитарным состоянием в войсках и среди жителей города.

Лука, прикомандированный к штабу князя, решил воспользоваться подвернувшейся оказией и навестить дочь погибшего Фёдора Заикина. Он задумал пристроить девочку к добрым людям — соседям или знакомым — и помогать деньгами, когда сможет.

С тяжёлым сердцем подъехал он к предпоследнему домишку на краю улицы. Забора и калитки не было и в помине — лишь утоптанная тропа к порогу. Он остановил коня и, спешившись, обернулся на скрип двери. Из дома вышла девочка — худая, как былинка, в застиранной рубахе и длинной юбке, голова повязана платком. Вся одежда старая, но на удивление чистая. Серо-зелёные глаза смотрели на Луку настороженно, с той пугающей детской прямотой, от которой у него ёкнуло сердце.

Из соседнего дома вышла женщина с грудным ребёнком на руках, а за юбку её цеплялся мальчуган лет пяти — и она не сводила с Луки внимательного, настороженного взгляда.

— Ты, стало быть, Лукерья Заикина? — тихо спросил Лука, чувствуя, как голос его вдруг сел.

Девочка медленно кивнула, не отрывая от него глаз — в них не было детской наивности, только тихая настороженность, которая бывает у сирот, слишком рано познавших потерю. У Луки внезапно пересохло в горле, и он с трудом сглотнул.

— Ты прости меня, Луша, — хрипло проговорил он, слова давались ему с болью. — Чёрные вести я привёз тебе. Погиб твой отец, Фёдор Заикин. Геройски погиб, — добавил он, точно эти слова могли облегчить удар, смягчить непоправимое. Они прозвучали пусто и ненужно.

— Перед смертью просил передать тебе, — Лука протянул руку и раскрыл ладонь — на ней лежал потёртый серебряный образок, на котором ещё сохранился след отцовских пальцев.

Лукерья долго смотрела на знакомую вещицу, и Лука видел, как в её глазах борется надежда и страх. Она не решалась взять образок — будто, коснувшись его, она согласится с тем, что отца больше нет. Будто этот маленький кусочек серебра весит больше всех слов на свете. Секунды тянулись бесконечно, и Лука не дышал, боясь спугнуть её последнее мгновение неведения.

Наконец, она несмело протянула руку, взяла образок, прижала его к груди — и тогда последний барьер рухнул. Слёзы хлынули из её глаз, худенькое тельце сотрясалось от беззвучных рыданий. Но она не издала ни звука. Ни всхлипа, ни стона. Только мёртвая, страшная тишина, в которой содрогалось детское тело. Может, она не умела выть и причитать, как взрослые женщины. А может, горе было слишком велико, чтобы найти голос.

Луке показалось, что воздух вокруг сгустился. Дыхание перехватило, сердце сжалось в ледяной комок, и он почувствовал, как слёзы сами собой наворачиваются на глаза. Он не мог вымолвить ни слова. Не мог утешить. Не мог ни вернуть отца, ни облегчить её боли.

Так и стояли они друг против друга — немые, потерянные, каждый со своим горем. Девочка — с навсегда опустевшим миром. Лука — с грузом чужой смерти, который он нёс, как свой собственный крест.

Внезапно Луку пронзила простая мысль: он не сможет бросить Лушу, отделавшись деньгами. Она пропадёт — затеряется в этой нищете, как щепка в бурной реке. Без отца, без рода, без защиты. Он опустился перед ней на корточки и, осторожно притянув к себе, вытер мокрые дорожки слёз шершавыми, бережными пальцами.

— Ты вот что, Луша, — голос его дрогнул, но он взял себя в руки, — не плачь. Слезами горю не поможешь. Скажи мне, есть у тебя сродственники? Кто-нибудь, кто приютит?

Луша медленно, будто с огромным трудом, качнула головой из стороны в сторону.

— Тогда слушай, — Лука глубоко вздохнул, — поедем со мной в станицу. Будешь мне названной сестрой. Я сам сирота, и ничего — не пропал. Не обижу тебя, и в обиду никому не дам. Слово тебе даю. Да и брат у меня названный есть — вдвоём не пропадём. Ну, как, согласна?

Луша долго, пристально смотрела ему в глаза — так смотрят люди, которые уже однажды обожглись и боятся поверить. И вдруг в уголках её губ мелькнула робкая, несмелая улыбка. Она тихо, едва слышно произнесла:

— Да… я согласна.

Но тут из соседнего дома раздался встревоженный голос:

— Эй, казак! Ты чего удумал? Куда девчонку собрался умыкнуть?

— Ты не шуми, тётка, — резко обернулся Лука на голос. — Я обещал Фёдору перед смертью позаботиться о его дочери — и я своё обещание исполню. Или, может, ты сама хочешь взять заботу о сироте? Чего молчишь? — он в упор посмотрел на женщину, и та отвела глаза.

— Луша, — повернулся он к девочке, уже мягче, — собери всё, что для тебя ценно, и поедем.

— Куда? — растерянно спросила Луша, хлопая заплаканными глазами.

— Как куда? — усмехнулся Лука, и в этой усмешке впервые промелькнула искренняя теплота. — На рынок! Одёжу тебе купим. А то уж больно твой наряд хлипкий, развалится по дороге.

Луша скользнула в дом, а Лука обернулся к соседке. Достав из кармана аккуратно сложенные бумажные деньги, он протянул ей десять рублей:

— Слышь, тётка. Присмотри за домишком. Ежели надо — пользуйся им, но помни: хозяйка тут Лушка. Держи, это тебе за пригляд.

Женщина проворно схватила деньги, мгновенно спрятав их в складках юбки, будто опасалась, что он передумает.

— Пригляжу, — буркнула она, — не беспокойся. А куда повезёшь-то Лукерью?

— На Кавказ, — бросил Лука, уже садясь в седло и глядя на дверь, из которой должна была выйти его новая, названная сестра. — Станица Пластуновка.

Лука подхватил Лушу с узелком и посадил перед собой.

— Ну что, поехали Луша. Меня Лука зовут, Лука Пластунов.

Луша с удивлением посмотрела на него.