Пластунская бригада уходила своим маршрутом. Колонны шли быстрым маршем. Обоз каждого батальона заметно пополнился: у первого прибавилось четыре повозки, у второго — пять. Веселов поморщился, но возражать не стал — движение бригады они всё равно не затрудняли.

Командир первого батальона, есаул Сухин, ехавший рядом, усмехнулся:

— Чего кривишься, Еремей Степанович? Хабар — дело святое. Али не казацкого мы племени?

— Да ладно, что уж там, — вздохнул Веселов. — Ты проверь, чтобы барахло лишнее выкинули, не жалея.

— Уже смотрел, — ответил Сухин. — Всё нужное, по делу. Харч, порох, свинец, ну и остального до кучи, ружья нарезные.

Он хлопнул ладонью по луке седла и добавил уже веселее:

— Не ворчи, атаман. Бойцы честно заработали.

Разведывательная полусотня шла в арьергарде, прикрывая отход бригады. Преследования не было. Выждав пять часов, разведчики не спеша двинулись следом.

— Слышь, Лука, а ты чего генерала-то кончил? Всё же генерал как никак, — спросил Артём у своего дружка.

— Да не кончил я его, — отмахнулся Лука. — Дал пару раз в рыло — вот он и прилёг. Командиру сдал. Рыбин аж скривился. Говорит: «Сказано же было — пленные не нужны». А я ему: «Генерал всё же». Да какой там генерал? Может, офицер простой. Они, говорит, все как даусы наряжаются. Спрашиваем его, а он по-нашему ни бельмеса. Стал чего-то орать — так его Рыбин приголубил, да так смачно, что генерал сразу заткнулся.

— Небось тебя к кресту представят, — с завистью сказал Артём.

— Не наказали, и то счастье, — усмехнулся Лука. — И чего командир так меня невзлюбил?

— Эт ты зря, Лука. Рыбин знаешь как тебя защищал от начальника штаба? Мне Мишаня сказывал: Веселов хотел тебя в вестовые перевести, а Рыбин — ни в какую. «Пластунов — мой разведчик, и никак иначе». Шибко хвалил тебя.

— Да ну… — искренне удивился Лука.

— Баранки гну, — рассмеялся Тёма.

Полковник Сколков, покачиваясь в седле в гуще стрелковой колонны, рядом с подполковником Сомовым, перебирал в памяти события минувшей недели. Сделанные им выводы ошеломили его самого. Пластунская бригада, эти стрелки и «Дикай полк» — их уровень оснащения, вооружения и, главное, боевой выучки не шел ни в какое сравнение с регулярными пехотными частями. Но особенно сбивала с толку недавняя операция. Сравнивать обычную пехоту с пластунами — все равно что сравнивать топор с ювелирным молоточком. Это разные миры.

Вспоминая штурм, Сколков невольно восхитился: пластуны прошлись по городу частой гребенкой, словно причесывая его. Застигнутые врасплох французы даже не успели организовать сопротивление, впрочем, это уже не имело значения. Поражала сама механика штурма — отточенная, стремительная и пугающе эффективная. Это была не храбрая атака, а безжалостная работа.

— Скажите, Андрей Григорьевич, — обратился он к Сомову, — по какому принципу обучают этих пластунов? Признаюсь, за всю службу я не видел столь убийственной слаженности в действиях простых солдат.

— Так это еще его сиятельство, князь Иванов-Васильев, заложил основу, — ответил Сомов. — Будучи сотником, потом комбатом, он это мастерство и вбивал в головы пластунов. Не батогами и битьем, а разъяснениями, бесконечными тренировками. Князь Долгорукий — его ближний выученик. Пришел в пластунскую сотню прапорщиком — и с той поры с бригадой не расставался. Сейчас генерал князь Долгорукий с ней против турка воюет, и, надо сказать, лихо воюет.

— Смотрю, князь Иванов-Васильев до сих пор у вас в большом почете, — заметил Сколков.

— Полковник, — с жаром ответил Сомов, — да князь — это легенда Кавказа! А для нас, казаков, так вообще благодетель. Я с детства на его дела глядел и, признаться, до сих пор стараюсь быть похожим на него. Да не я один. Тут ведь что важно, полковник. Прикажет командир — выполним без раздумий, потому что знаем: он, прежде чем приказ отдать, о нас думает. Вот вам пример. Вдарили по французу — по самым скромным прикидкам, тысяч пять положили. А у меня потери: трое убитых, пятнадцать раненых. У других, не знаю, сколько, но вряд ли больше. Вот и вся арифметика, полковник.

— И не поспоришь с вами, сам всему свидетель. — задумчиво ответил Сколков.

Успешно проведённая операция придала мне уверенности и надежды. Линия обороны по реке Альме хорошо продуманная и подготовленная будет неприятным сюрпризом для десанта союзников. Оборонительные сооружения не были полноценными бастионами и фортами. Редуты и люнеты как опорные пункты. Земляные укрепления для артиллерии. Траншеи и ложементы. Я требовал от командиров максимальное бережение личного состава. Стрелковая дивизия Мангера занимала левый фланг и центр, правый фланг пластунская бригада в составе трёх полков дивизии генерал-лейтенанта Головина начальником штаба полковник Исаков. Все остальные пехотные части усиливали их располагаясь между ними или во второй линии. Каким-то чудом до нас успели дойти пятьдесят стволов гранатомётов и большое количество взрывных капсюлей к минам. По моему требованию Корнилов в срочном порядке отрядил в моё распоряжение десять морских офицеров артиллеристов и двести матросов канониров. Моряки быстро освоили новую артиллерию и буквально через две недели вполне овладели ими. По моей задумке после сражения они должны уйти в Севастополь и использоваться там как мобильные артиллерийские батареи. Войска активно готовились. Я предложил всем приготовить блиндажи для укрытия солдат во время артиллерийского обстрела, особенно полку графа Муравина расположенного на самом левом фланге. Корабли по краю, но доставали до его позиций. Дикий полк, полк Дорожного и два полка донских казаков стояли на самом краю правого фланга прикрывая его. В резерве была гусарская бригада. Два батальона Московского и батальоны Бородинского и Ставропольского полков расположились рядом с третим полком полковника Степанова из дивизии Мангера. Хорошо укрепили Курганную высоту и Телеграфную на которой расположился мой штаб.

Пятого сентября разведка доложила что силы десанта расположились в пяти верстах от Альмы. Все войска были приведены в готовность. Атака ожидалась шестого сентября.

В шесть утра наблюдатели доложили о наступлении противника. Наш левый фланг атаковала дивизия генерала Боске, центр атаковал маршал Сент-Арно, правый фланг атаковали войска под командованием фельдмаршала Раглана. Саперы шестого батальона подожгли дома селения Бурлюк и мост. Загорелись дома селения Альма-Тамак.

Генерал Боске послал вперёд остатки зуавов и алжирских стрелков. Подняться на возвышенность было только два пути: по первому пошла бригада Буа, трудный и крутой склон. По второму пути пошла бригада Оттомара. Не обнаружив русских, он стал спешно переправлять бригаду на свободный берег. Вот тут и русские начали обстрел батальонов на переправе и тех, кто уже переправился. Артиллерийский обстрел русских был точным и методичным. Зуавы и роты ринулись вперёд, понимая, что только в быстром штурме их спасение, попали под плотный ружейный огонь. Боске, который находился в бригаде Буа, с тоской наблюдал, как гибнут его солдаты.

Бригада генерала Оттомара попала под такой же губительный огонь. Артиллерия, пятнадцать орудий артиллерийской бригады, были бессильны и не могли помочь пехоте.

Полк графа Муравина, стоявший на левом вместе с батальоном Минского полка во второй линии и усиленный батареей батальонных миномётов, спокойно отбил первую атаку французов.

Граф Муравин наблюдал за ходом боя и с удовлетворением отметил правильность расстановки сил на своём участке. Он постоянно слышал крики командиров рот и взводов.

— Один выстрел, один труп. Береги патроны.

Стрелки как в тире расстреливали штурмующих французов. Большое количество убитых солдат покрывали всю местность перед отрогами склонов и берег реки.

Генерал Боске, впившись пальцами в трубу, с ужасом наблюдал, как его элитные зуавы, еще час назад полные бравады, падают десятками под методичным, безжалостным огнем русских. Он видел, как солдаты его дивизии, не добежав до склона, оседают на землю, хватаясь за грудь, как катятся по траве, сраженные пулями, которые, казалось, сама смерть направляла в самое сердце атакующих. Дрогнувшим голосом он приказал играть отбой. Пронзительные, тоскливые звуки горнов перекрыли на мгновение грохот канонады, и уцелевшие солдаты, сбившись в беспорядочные группы, бросились назад, к реке, — бегом, спотыкаясь, унося раненых, оставляя на берегу груды тел. Атака бригады Оттомара захлебнулась еще раньше, и это было особенно неприятно: ведь именно ей, по замыслу, надлежало сковать силы русских, чтобы дать пройти бригаде Буа. Но план рассыпался в прах, едва коснувшись русских позиций.

В центре события развивались с театральной медлительностью, как будто противореча жестокости происходящего. Две дивизии под командованием маршала Сент-Арно двинулись вперед с опозданием, но с невероятным шиком. Золотые орлы на древках знамен сверкали на солнце, ветер трепал полотнища, а полковые оркестры играли бравурный, воодушевляющий марш. Французские колонны маршировали ровно, как на параде: батальон за батальоном, чеканя шаг. Было очевидно, что это вымуштрованная, идеально обученная сила.

Но парад сменился бойней, едва колонны вошли в зону поражения. Наша артиллерия открыла огонь. Я видел, как в ровных рядах появляются кровавые дыры, как знаменосцы падают вместе с полотнищами. Но французы смыкали ряды и продолжали двигаться вперед. Их батареи мгновенно ответили, и воздух наполнился оглушительным грохотом, от которого казалось, что дрожит сама земля. За этой адской какофонией почти потерялся треск наших гранатометов. Глазам же предстала ужасная картина: гранаты разрывались в гуще наступающих войск, и каждый взрыв уносил десятки жизней. Наши артиллеристы быстро пристрелялись, словно всю жизнь только тем и занимались, что расстреливали эти изящные французские колонны.

Французы, казалось, сначала растерялись, не понимая, откуда на них обрушился смертоносный град. Но дисциплина взяла верх. Перед нашими редутами они развернулись в цепь и с криками «Слава императору!» устремились в штыковую атаку. Однако их встретил безжалостный ливень ружейного огня. Первая цепь была скошена, как трава невидимой косой: тела падали на землю, сраженные пулями, которые летели с пугающей точностью.

Оборону держали полк Андрея Сомова и егерский полк, а во второй линии стоял Владимирский полк. С флангов их поддерживали тридцать орудий, половина из которых были легкими и мобильными, стрелявшими почти в упор. Атака французов замедлилась, но они продолжали двигаться вперед, переступая через тела своих товарищей, оставляя на поле всё новые жертвы.

На правом фланге разворачивалось зрелище иного рода — величественное и пугающее. Англичане под командованием фельдмаршала Раглана, храня верность традициям, пошли в атаку с развернутыми знаменами, и над полем поплыли торжественные, тяжелые звуки марша британских гренадер.

Я стоял на наблюдательном пункте, и сердце мое сжималось от этого зрелища. Безупречные шеренги английских гренадер в красных мундирах, словно кровавые волны, катились вперед, смыкая ряды с механической точностью. Рядом с ними, чеканя шаг, двигались шотландцы — в своих клетчатых килтах, с обнаженными ногами, с мешками волынок, которые выводили пронзительную, душу раздирающую мелодию. Эта стена штыков, этот несокрушимый ритм тысяч ног, этот холодный, уверенный взгляд солдат, идущих на смерть как на парад, — все это завораживало. Давило. Вселяло ледяной ужас. И в то же время в этом было что-то нечеловечески прекрасное — та страшная красота, которая бывает только на войне, когда смерть облачается в золото эполет и багрянец мундиров.

Красота эта была завораживающей, обманчивой, как утренний туман над болотом.

— Слышь, дядька Филимон, чего это они, пугают нас что ли? — дрогнувшим голосом спросил Антип, молодой пластун первого года службы.

— Красиво идут стервецы, аж до печёнки пробирает. — Спокойно, с уважением сказал Филимон. — Енто они в атаку таким макаром ходят. Чтобы страху нагнать на таких как ты.

— Чегой — то я, дядька. Страшновато конечно, уж больно смело идут.

— Да ты не трусь, Антипка, — вступил в разговор сосед справа. — Что англицкое, что хранцузкое, даже османское нутро на один лад, красное. Они только снаружи разняться. Твое дело правильно целить и исполнять. Один выстрел — один мертвяк, и будет тебе за то, почёт и уважение. Ты только прикинь сколько нас тута в окопах сидит. Кажный по две штуки выбьет и всё.

Антип задумался проведя в голове нехитрые исчисления. — А ведь верно говоришь, дядька Харитон. — Лицо Антипа разгладилось и он стал тщательно выцеливать своего англа.

Русские батареи молчали до последнего, словно затаившийся хищник, пропуская противника на дистанцию верного выстрела. Англичане шли уверенно, их офицеры с обнаженными саблями шагали впереди, не сомневаясь в победе. Им казалось, что стройность их рядов, блеск мундиров и сама слава британского оружия сметут все на своем пути.

Но когда первые шеренги поравнялись с невысоким, почти незаметным бугром, за которым угадывались русские позиции, земля взорвалась картечью. Батареи ударили залпом, словно единым чудовищным кулаком, и первые ряды британцев перестали существовать. Я видел, как десятки красных фигур разлетались в стороны, раскиданные свинцовым вихрем, как знамена рухнули вместе с древками, как офицеры, только что державшие строй, исчезали в клубах дыма, словно их и не было.

Но англичане не дрогнули. Их выучка была железной. Смыкая бреши, они продолжали движение, перешагивая через тела, через осколки собственной гордости. Следующая шеренга шагнула вперед, и следующая, и еще одна — и каждая встречала все тот же смертоносный град. Пули русских стрелков, казалось, находили цель даже сквозь пороховую завесу. Я видел, как шотландцы, только что чеканившие шаг под вой волынок, теперь падали, и их клетчатые килты на глазах пропитывались алой кровью, становясь темно-багряными. Волынки умолкли одна за другой, и лишь последняя, надорванная, выла пронзительно и жалобно, пока ее владелец, молодой парень с искаженным лицом, падал на колени, прижимая инструмент к себе, как ребенка, и затих навсегда.

Гренадеры в красных мундирах шли вперед, оставляя за собой кровавый след. Они теряли товарищей сотнями, но двигались как машины, безжалостные к самим себе. Английская артиллерия пыталась подавить наши позиции, но стреляла неточно, второпях, их ядра ложились далеко в стороне, взрывая пустую землю. И с каждой минутой, с каждым шагом шеренги становились все реже, все тоньше, все более жидкими.

И вот тогда, когда до русских траншей оставалось не более сотни шагов, из окопов поднялась стена русских солдат. Они вышли без крика, без барабанов — молча, сосредоточенно. Раздался залп, и еще один, и еще. Англичане, уже потерявшие половину своего состава, все же ринулись вперед с последним отчаянным криком. Замелькали штыки, замелькали красные мундиры в клубах дыма — и стали гаснуть один за другим, словно свечи на ветру.

Я смотрел, как тает эта гордая, непобедимая сила. Еще четверть часа назад они шли под музыку, с развернутыми знаменами, уверенные в триумфе. Теперь же поле было усеяно красными пятнами — телами, которые уже не поднимутся. Знамена валялись в грязи, растоптанные десятками ног, уже не имеющих значения. Шотландские волынки молчали, и лишь ветер доносил откуда-то издалека одинокий, запоздалый звук — не то плач, не то предсмертный хрип.

Британские офицеры, те, кто еще оставался в живых, пытались собрать остатки батальонов в единый кулак, но было поздно. Русские, не давая опомниться, двинулись вперед — без крика, без азарта, а с холодной, методичной решимостью добить врага. И гвардия Ее Величества, гордость Британии, дрогнула. Сначала медленно, почти незаметно, потом все быстрее — они отступали, оставляя на поле все, что принесли с собой: славу, честь, жизни тысяч своих солдат.

Я опустил бинокль. Руки дрожали. В ушах все еще стоял тот страшный, непрерывный гул — и среди него, как далекий, тоскливый звон колокола, звучал последний аккорд той мелодии, которую играли убитые музыканты, когда они еще были живы. Шотландские стрелки которые наступали на егерский полк смогли дать три залпа и схлестнулись с ними в рукопашную и почти продавили их. Подоспевший Тамбовский полк атаковал шотландцев и заставил их отступить.

Фельдмаршал Раглан, наблюдая за гибелью своей пехоты, пришел в ярость. Он не мог смириться с тем, что гордая британская гвардия, еще час назад казавшаяся непобедимой, лежит на склонах Альмы, истребленная русскими стрелками. И тогда он бросил в бой кавалерию. Два тяжелых драгунских полка и три полка легкой кавалерии получили приказ атаковать русский правый фланг. Командование принял бригадный генерал Джордж Генктон — старый служака с седыми бакенбардами и холодным, немигающим взглядом, который не раз уже видел, как гибнут лучшие солдаты Её Величества.

Два полка тяжелых драгун развернулись в боевой порядок медленно, величаво, словно нехотя. Лошади прядали ушами, фыркали, чуя запах пороха, всадники поправили седла и сжали поводья. Сначала шаг, потом рысь, аллюр, потом галоп, набирающий скорость с каждой секундой. Земля дрожала под копытами тысяч коней, и этот гул, нарастающий, как далекий гром, заставил дрогнуть даже самых стойких пехотинцев. Тяжелая кавалерия — это не просто люди на конях, это стальная лавина, несущая смерть, и остановить ее может только чудо. Или русская артиллерия.

Чудо не пришло. Зато пришел огонь.

На крайнем правом фланге, где в обороне стоял Углицкий полк, усиленный батареей из пяти орудий, и конная батарея донских казаков, мгновенно поняли, что сейчас решится все. Артиллеристы, сбивая пальцы в кровь, заряжали картечь. Казаки, сбившись в кучу у своих пушек, ждали команды. И когда первые ряды драгун вошли в зону поражения, грянул залп. Передние кони рухнули, взметнув копытами вверх, всадники перелетали через головы, ломая шеи, как стройные ряды смешались в кровавую кашу. Но драгуны шли — сквозь дым, сквозь смерть, перескакивая через тела своих же товарищей. Их выучка, их отчаяние, их ярость гнали их вперед.

И они прорвались. Врубились в пехотные ряды Углицкого полка с такой силой, что казалось, сама земля вскрикнула. Замелькали палаши, засвистели пули, закричали люди. А следом за тяжелыми драгунами, не давая опомниться, второй волной хлынула легкая кавалерия — более быстрая, более верткая, как стая волков, идущих по кровавому следу. Они прорезали русскую пехоту, словно нож масло, оставляя за собой искореженные тела. Казалось, еще мгновение, и они вырвутся на оперативный простор, обойдут фланг и ударят в тыл.

Но на выходе их ждали.

С правого фланга, из-за дымовой завесы, вылетела гусарская бригада. Гусары шли в атаку с криками «Ура», — свист сабель, рассекающих воздух, да топот копыт, слившийся в единый гул. А с левого, из-за холмов, словно черная лавина, выкатился дикий полк — горцы, которые не знали пощады, и рядом с ними донские казачьи полки, чьи пики сверкали в дыму, как молнии. Казаки шли внамет, с диким гиканьеми свистом. Горцы кричали «Аллах акбар». Эти крики перекрывали даже грохот канонады.

И тут началось то, что старые кавалеристы называют не иначе как собачьей свалкой.

Всадники смешались в единый клубок. Красные мундиры английских драгун мешались с синими гусарскими доломанами, черными черкески горцев, синими казачьими чекменями. Сабли звенели о палаши, пики вонзились в лошадиные крупы, кони падали, вставали дыбом, кусали друг друга, а люди — люди уже не понимали, где свои, где чужие. Кровь лилась ручьями, мешаясь с потом, с землей, с пороховой гарью. Кто-то стрелял в упор из пистолета, кто-то рубил сплеча, кто-то, потеряв коня, продолжал биться пешим, стоя по колено в куче тел. Крики, ржание, лязг стали, хрипы умирающих — все слилось в один сплошной, чудовищный, нечеловеческий звук. Поле боя превратилось в ад, и ад этот был безжалостен к каждому, кто ступил в него.

И когда через четверть часа свалка начала стихать, когда уцелевшие стали разбредаться в стороны, оставляя поле усеянным телами людей и лошадей, стало ясно: британская кавалерия, гордость ее величества, перестала существовать. Тяжелые драгуны, которые с такой верой шли в атаку, лежали вперемешку с гусарами и казаками, и никто уже не мог сказать, кто победил в этой мясорубке. Но англичане больше не атаковали. Они отступали, бросая раненых, бросая свою славу на утоптанную, залитую кровью землю.

Союзники предприняли еще несколько отчаянных атак на разных участках, но наша оборона стояла насмерть. В центре, вдоль дороги, они все же сумели сильно потеснить наши полки — там разгорелась самая жестокая рукопашная, и наши, оставляя за собой груды тел, отошли на вторую линию. Но и союзникам эта атака обошлась чудовищно: только перед позициями Минского и Владимирского полков осталось лежать более двух тысяч французских солдат и офицеров. Их полковые знамена, так гордо развернутые утром, валялись в грязи, растоптанные копытами и сапогами, а многие батальоны попросту перестали существовать как боевые единицы — от них остались лишь горстки окровавленных, обезумевших людей, бредущих назад, к переправе.

Левый фланг держался непоколебимо, как каменная стена, отбивая атаку за атакой, и склоны перед ним сплошь усеяли вражеские трупы. Здесь дивизия Боске потеряла больше трети своего состава — почти три тысячи убитых и раненых. Турецкие батальоны участвовавшие в последних атаках, в третий раз отказались идти в бой. Зуавы и алжирские стрелки, еще вчера щеголявшие в своих экзотических мундирах, теперь лежали вперемешку с регулярной пехотой, и их яркие одежды лишь делали картину более страшной, пятная поле кровавыми цветами.

На правом фланге ценой неимоверных усилий удалось остановить прорыв английской кавалерии в наш тыл — там, в месиве из тел и искалеченных коней, земля пропиталась кровью на штык вглубь. Англичане потеряли за этот день более полутора тысяч кавалеристов — почти половину брошенной в атаку конницы. Два тяжелых драгунских полка полегли практически полностью: от блестящих эскадронов, еще утром казавшихся непобедимыми, осталось не более двух сотен всадников. Три полка легкой кавалерии были изрублены настолько, что их остатки едва насчитывали по роте от каждого. Искалеченные лошади метались по полю, волоча за собой сломанные тела хозяев, и их предсмертное ржание смешивалось с криками раненых, которых никто не мог вынести с поля.

Общие потери союзников за этот день достигли ужасающих цифр: более двенадцати тысяч убитых и раненых. Французы потеряли около семи тысяч, англичане — более пяти тысяч. Госпитали были переполнены, перевязочных материалов не хватало, и стоны умирающих разносились по всему лагерю до самого утра. А на поле боя, остались лежать тысячи — и они уже никогда не увидят родного дома.

Союзники так и не смогли сломить нашу оборону — они натыкались на штыки, на картечь, на ярость солдат, которые бились за каждую пядь русской земли, и откатывались назад, оставляя после себя лишь дым, железо и горы мертвецов. Наши потери тоже были тяжелы — около семи тысяч убитых и раненых. При общем количестве двадцать восемь тысяч штыков перед началом сражения такие потери для нас были очень чувствительными.