Зимний дворец. Кабинет императора Александра II.

Александр Николаевич слушал доклад генерала Леднёва. Лицо его оставалось внешне бесстрастным — привычная маска самодержца, — но вести, которые сообщал генерал, были одна неприятнее другой. А если прибавить к этому вчерашнее совещание с военным министром и управляющим морским ведомством, картина складывалась и вовсе безрадостная.

Под давлением Австрии, Англии и Франции пришлось вывести войска из Дунайских княжеств. Австрия, не теряя времени, немедленно ввела туда свои части под предлогом защиты и сохранения спокойствия. Протесты и возмущение Порты были вежливо проигнорированы. Англичане и французы тем временем готовились к переброске и высадке десанта — не менее семидесяти тысяч человек при поддержке огромного союзного флота.

Только теперь, в этой тишине императорского кабинета, Александр в полной мере осознал правоту и тревожные прогнозы князя Иванова. Союзный флот на Балтике уже создал серьёзную угрозу для всего побережья — для Петербурга, для Гельсингфорса, для Кронштадта. Если здесь способность к обороне ещё казалась достаточной, то на Чёрном море превосходство коалиции было подавляющим, почти безнадёжным.

Возможность усилить Крымскую группировку оказалась мизерной. Как никогда остро обнажилась проблема с дорогами, с доставкой подкреплений, продовольствия и боеприпасов. Морские пути сообщения были плотно перекрыты неприятельским флотом — и пробиться сквозь эту блокаду не представлялось возможным.

Император медленно провёл ладонью по столу, глядя в одну точку. Александр знал, что ему придётся управлять империей. Знал и готовился — но реальность оказалась много сложнее и тяжелее, чем он мог вообразить. Он сидел, мучительно ища выход из столь сложной ситуации. Заверения военного министра и адмирала Любимова в том, что осада, а тем более штурм Петербурга невозможны, немного успокаивали, но потеря Севастополя и Черноморского флота пугала своей почти неизбежностью.

— Генерал, — голос императора прозвучал глухо, — князь Иванов–Васильев твёрдо уверен в том, что мы удержим Севастополь?

— Ваше величество, в данном случае нельзя быть уверенным ни в чём. Князь убеждён лишь в одном: ему в очередной раз приходится собирать под свою руку всё, что хоть как-то годится для обороны Крыма. Он просил не напоминать вам о том, что можно было сделать, но не было сделано. И об упущении с назначением светлейшего князя Меньшикова командующим войсками Крыма. Вот личная докладная князя. — Леднёв протянул папку.

Александр положил папку перед собой и коротко кивнул:

— Вы свободны, генерал.

Леднёв по-армейски коротко кивнул и вышел из кабинета.

Тишина вновь сомкнулась вокруг императора. Он невольно вернулся мыслями к недавнему разговору с военным министром. Тот докладывал, что в штабе светлейший князь Паскевич, получив личное письмо от Иванова-Васильева с предложением отбросить сомнения и ударить через Сербию на Видное, чтобы создать угрозу Константинополю и проливам, лишь добродушно усмехнулся:

— Князь Иванов-Васильев почувствовал себя великим стратегом. Но после провала его плана по захвату османских крепостей и высадки союзного десанта в Варне он, сославшись на контузию, уехал в поместье. Как и светлейший князь Меньшиков, кстати, тот тоже не стал заезжать в Петербург».

Александра кольнуло это сравнение. Однако Леднёв тут же доложил и о другом: несмотря ни на что, князь продолжает действовать. По его приказу сотрудники внутреннего отдела полковника Гессена и отдела по борьбе с экономическими преступлениями статского советник Куликова уже выехали в Ростов, Астрахань и Самару, чтобы взять под контроль поставки продовольствия и снаряжения для армии. Даже сейчас, князь Иванов-Васильев умудрялся контролировать ситуацию.

Александр почувствовал себя мелким и самонадеянным правителем. Вместо того чтобы продолжать выбранный курс экономических реформ и готовиться к войне, он поддался эйфории временных побед над Портой и отстранил князя от дел. Ему даже померещилось, что обиженный Иванов-Васильев готов отказаться от должности, всех званий и привилегий. Александр до сих пор помнил его холодный, разочарованный взгляд при последней встрече. Князь молча принял ссылку в Крым, не проронив ни слова упрёка.

Бездеятельность и собственное бессилие угнетали императора. Но предложить что-то дельное он сейчас не мог. Оставалось одно: прислушиваться к советам князя и пытаться хоть как-то исправить катастрофическое положение.

Варна. Штаб маршала Сент-Анри.

Возвращение эскадры из разведывательного похода окончательно убедило маршала в необходимости немедленно приступать к погрузке десанта на корабли. На совместном заседании объединённого штаба экспедиционного корпуса было решено высаживаться в Евпатории — как в наиболее удобном для этого месте — и далее, стремительным маршем вдоль побережья, атаковать Севастополь. Спустя три дня подтверждение этому плану пришло из Парижа: император Наполеон III приказал перебросить все силы экспедиционного корпуса в Крым с целью захвата главной базы Черноморского флота.

Поводов спешить было предостаточно. Среди солдат повсеместно проявлялись признаки разложения, а вдобавок ко всему вспыхнула эпидемия холеры. Чем скорее удастся погрузиться на суда и отправиться к крымским берегам, тем лучше.

Всего на транспорты поднялось сорок тысяч французов, двадцать пять тысяч англичан, десять тысяч сардинцев и семь тысяч турок — вместе с артиллерией, боеприпасами и прочим снаряжением. Начиная с конца июля суда одно за другим заполнялись войсками, формировались в караваны и под прикрытием военных кораблей выходили в открытое море. Предложение высадить десант в Феодосии было отвергнуто: слишком велико оказалось расстояние до Севастополя, а растягивание и без того длинных коммуникаций делало этот вариант крайне рискованным.

Первые суда подошли к Евпатории 25 августа. Убедившись в полном отсутствии береговых укреплений, союзники отправили на берег группу парламентёров, которая вручила городским властям ультиматум: покинуть город в течение суток. Полковник Боровицкий принял условия и обещал исполнить требование в назначенный срок.

В течение следующих трёх дней к Евпатории подходили всё новые корабли с десантом. На берегу уже находился передовой отряд из восьмисот французских зуавов под командованием полковника Морье. Крымские татары, многие из которых остались в городе, вскоре на собственной шкуре познали «великодушие» союзников. Зуавы, не церемонясь, грабили дома и при малейшем сопротивлении убивали недовольных. Такая удача, грабить и разбойничать первыми. Город погрузился в ночь страдания и насилия.

Когда командир турецкого отряда численностью около сотни человек потребовал прекратить насилие над единоверцами-мусульманами, полковник Морье приказал вышвырнуть его вон из дома, в котором сам расположился. А двум дочерям хозяина — местного купца Кутиева — он пообещал сладкую ночь.

Лука со своим десятком наблюдал за тем что творилось в городе. Высадка на пляжи началась ещё вчера. На их участке рядом с окраинами города высадилась не меньше тысячи. Ночью все движения на море прекратились. За неделю стояния в двух верстах от города разведка облазила всё в округе и знали все тропки. Два батальона пластунской бригады и два батальона стрелковой дивизии несколько раз отрабатывали скрытые подходы на рубежи атаки. Артиллеристы, две казачьи легко конные батареи, всего восемь орудий, подготовили позиции. Гранатомётные батареи определились с местами. Каждый боец знал свой манёвр. Подготовка закончилась и отряд ждал часа Ч.

Когда командир первого стрелкового полка, Андрей Сомов, узнал о готовящейся операции против десанта он потребовал от князя включение в отряд его батальона, как и граф Муравин. Полковник Мангер подтвердил высокий уровень подготовки стрелков. Ночная атака отработана на отлично.

Немного подумав я дал согласие и два батальона стрелков, налегке, ушли с пластунской бригадой и диким полком Лермонтова. Командовать двумя стрелковыми батальонами Мангер назначил Сомова к неудовольствию Муравина.

На исходе вторых суток Веселов, командовавший всем отрядом, собрал командиров на последнее совещание.

— Всё, отцы-командиры. Шушеры набралось больше восьми тысяч. Ждать больше нельзя. Всем подразделениям к четырём утра выйти на позиции. В четыре тридцать — начало атаки. Действуем по плану. Михайло, гляди, чтобы твои джигиты за свой участок не лезли. Отходим по своим маршрутам. Пленные не нужны.

Веселов обвёл каждого тяжёлым взглядом и перекрестил:

— С богом, братцы.

Ровно в четыре тридцать, когда утренние сумерки только начали разгонять ночную мглу, воздух разорвал протяжный вой мин. По всему пространству, где ночевали высадившиеся войска, один за другим загрохотали взрывы. Они ложились кучно, квадрат за квадратом. Артиллерийская подготовка длилась пятнадцать минут; гранатомётчики выпустили по двадцать мин каждая.

В лагере французов началась паника. Солдаты беспорядочно метались между биваками, не понимая, где укрыться от внезапного удара. В двух местах прогремели особенно сильные взрывы — видимо, снаряды попали в склады с порохом. И тут из предрассветной мглы, словно порождение самого ада, появились цепочки солдат. Они шли перекатами, давали залп и неумолимо сближались с мечущимися французами.

Пластунский батальон, бесшумно просочившись в город, принялся методично уничтожать всех, кто попадался на пути. Дома, где ночевали зуавы и многие офицеры, взлетали на воздух от гранат. Уничтожались все без разбора — приказ был один: пленных не брать.

На правом фланге действовал Дикий полк Лермонтова. Джигиты, дождавшись пяти картечных залпов орудий, воспользовались неразберихой и без единого крика ворвались на стоянку полка лёгкой пехоты. Они рубили всех подряд, зная, что своих здесь нет. Всадники носились среди шатров, словно ангелы смерти, сея не только панику, но и первобытный ужас одним своим видом.

С кораблей заметили, что на высаженный десант совершено нападение. Командование отдало приказ ближайшим судам открыть огонь в поддержку береговых сил. Но куда стрелять — никто не знал: в серой мешанине дыма, криков и сумерек невозможно было различить своих и чужих. Врагу дали возможность безнаказанно уничтожать французских солдат. Первой волной на берег высаживались именно французы, и именно они приняли на себя главный удар.

Только к девяти утра, когда окончательно рассвело, перед глазами тех, кто оставался на кораблях, предстала чудовищная картина полного разгрома лагеря. Свежий ветер разогнал дым от пожарищ, полыхающих и в городе, и в расположении союзников. Там, где ещё вчера кипела жизнь большого лагеря, теперь простиралось пепелище, усеянное обломками и телами.

Маршал Сент-Арно приказал открыть огонь за пределы лагеря. Пять линейных кораблей дали по два залпа из всех бортовых орудий, и лишь после этого от бортов отделились шлюпки с подкреплением и взяли курс на берег. С моря всё выглядело не так страшно. Истинный масштаб катастрофы открылся только тогда, когда офицеры ступили на землю, пропитанную гарью, кровью и порохом.

После обеда к маршалу явился бригадный генерал Гюкон. Его рапорт был краток, но каждый пункт указывал тяжесть потерь.

— Монсеньор, в результате утренней атаки мы потеряли четыре тысячи двести восемьдесят человек убитыми. Около восьмисот раненых. Почти полностью уничтожены двенадцатый полк лёгкой пехоты, полк зуавов и полк валенсийских карабинеров. Двадцать орудий повреждены или выведены из строя, пять полевых пушек пропали без вести. Артиллеристы второго полка десятой бригады вырезаны практически поголовно. Потери среди офицерского состава — сорок два человека, от корнета до полковника включительно. Остальной урон подсчитывается.

Он помолчал и добавил уже тише:

— И это только то, что мы нашли. Тела до сих пор собирают по всему лагерю.

— Где была охрана? Часовые? Кто вообще позаботился об обустройстве лагеря? Я вас спрашиваю, генерал!

— Командовал высадившимися генерал Колленьи, — ответил Гюкон. — Его нет ни среди убитых, ни среди раненых. Со слов начальника штаба карабинеров полковника Болнези, разведчики были высланы на расстояние пяти лье. Дозоры и секреты выставлены. В нападении участвовали пехота в странном обмундировании и иррегулярная кавалерия. Одетые наподобие горцев, почти все бородатые. Не кричали. Убивали молча.

Гюкон выдержал паузу и добавил:

— Именно это, монсеньор, и пугает больше всего. Молчаливые убийцы — хуже не придумаешь.