Полковник фон Мангер получил приказ о выдвижении первой стрелковой дивизии в полном составе в район Бахчисарая — в распоряжение главнокомандующего крымскими войсками. Собрав всех командиров полков и подразделений, он довёл до них приказ и объявил, что выход дивизии назначен через пять дней.

Обоз дивизии был немалым. С собой забирали весь накопленный за полтора года запас боеприпасов. Дивизия была полностью укомплектована: три полка, каждый по три батальона, с артиллерийским усилением. Князь сдержал обещание, и дивизия получила четыреста голов лошадей. Вся тыловая служба была обеспечена тягловой силой. В составе дивизии имелся полноценный дивизионный госпиталь с санитарной службой, а также банно-прачечная служба. Хозяйство было обширное, но всё необходимое. Однако, несмотря на мобильность боевых подразделений, тыл оставался громоздким и медлительным. Понятно, что он замедлял движение, но без него было не обойтись.

В назначенное время дивизия выступила в поход.

После четвёртого дня все командиры кратко отчитались перед комдивом и возвращались в свои части.

— Ты чего такой смурной, Костя? За Марьяну переживаешь?

— Что-то неспокойно на душе, — рассеянно ответил Костя.

— Ну брат, великое дело — дитя рожать, — рассмеялся Андрей Сомов. — Обычное бабье дело, радуйся, что ты не баба и не тебе рожать. А то, по рассказам, очень больно, потому Господь это дело бабам доверил. — Изрёк Андрей.

— А почему вы решили, что это болезненный процесс? — спросил его начальник штаба подполковник Севастьянов.

— С чего бы тогда они орали как оглашенные при родах. — Серьёзно добавил Андрей.

— Да ну тебя, Андрей, только добавил беспокойства. — С досадой сказал Костя.

Начштаба предпочёл промолчать и не вмешиваться в беседу друзей. Все в дивизии знали, что командиры первого и второго полков были близкими друзьями и негласными соперниками во всём, что касалось службы.

— Ладно, не обижайся, всё будет хорошо, — примирительно произнёс Андрей.

Пластуновка. Штаб пластунской бригады.

Князь Андрей сидел в штабной комнате и в который раз перечитывал приказ, поступивший из штаба Кавказского казачьего войска. Предписывалось бригаде в составе двух батальонов совместно с туземным кавалерийским полком незамедлительно выступить в поход, взяв с собой максимально возможное количество артиллерии с полным боезапасом. Место назначения — Бахчисарай, в распоряжение главнокомандующего войсками в Крыму.

Князь размышлял, кому возглавить бригаду. Самому ему страстно хотелось повести её в Крым, а начальника штаба оставить в Пластуновке с двумя оставшимися батальонами. Однако летом намечался поход на Карс, и генерал-лейтенант Бебутов требовал участия бригады в этой операции силами не менее двух батальонов. Прошлогодняя кампания со всей очевидностью показала преимущество пластунов и егерей перед линейными батальонами и обычной пехотой.

— Ты чего задумчивый такой, командир? — спросил вошедший войсковой старшина Веселов, начальник штаба. — Случилось чего?

Андрей молча протянул ему приказ.

— Вона что! — Еремей почесал затылок. — Так чего думать-то? Ты здесь остаёшься, а я двину в Крым с джигитами Лермонта. Видать, серьёзно там закручивается, если нас на усиление подтягивают.

— Бебутов ворчать будет, — тихо произнёс Андрей. — Он на нас и на егерей сильно рассчитывает.

— Эт да, не только ворчать — поедет к командующему Кавказским корпусом ругаться, — вздохнул Веселов. — Ты не страдай, Андрей Владимирович. Так ли, этак ли, а воевать придётся крепко. Только вот как боезапас делить будем?

— По-братски: мне две трети, тебе треть, — уверенно заявил Андрей.

— Почему так? — крякнул Еремей.

— Я командир и генерал, а ты начальник штаба.

— Ну, ежели генерал, тогда понятно, — вздохнул Веселов.

— Да, Ерёма, как там Марьяна?

— Так сегодня утром разрешилась от бремени, девочка. И мать и ребёнок чувствуют себе хорошо. — Улыбнулся Веселов.

— Ну слава богу, а то Костя весь извёлся небось. Встретишь его в Крыму обрадуй.

— Исполню командир.

Картах. Расположение горского туземного кавалерийского полка.

Войсковой старшина Лермонтов собрал сотников и командиров подразделений для оглашения приказа.

— Получено распоряжение о выдвижении в Крым совместно с пластунской бригадой. Пункт назначения — Бахчисарай. Общий сбор личного состава объявлен?

— Так точно, командир. Осталось трое суток. Почти все в сборе. Однако прибыло много добровольцев, просятся в полк, — доложил есаул Якубов.

— Может, примем пополнение? — осторожно спросил сотник Азамат Баташев. В его черкесскую сотню просилось больше всех — пятьдесят восемь человек.

— Азамат, у тебя и так перебор: сто тридцать сабель. Куда еще? — нахмурился Михаил.

— Но что мне сказать тем, кто приехал к нам с надеждой? — поддержал товарища Зелимхан, сотник чечено-ингушской сотни. — Ты сам обещал принять всех в будущем году. Эти люди не поверили османским вербовщикам. Они хотят служить под нашими знаменами.

— Отказывать сейчас нельзя, — вмешался полковой мулла хаджи Усман. — Если мы отвернемся, обида толкнет их в другую сторону, и куда тогда повернется их оружие — никому не ведомо.

— Поддерживаю уважаемого хаджи, — кивнул Мирза Магомедов.

Михаил задумался. Все сотники с ожиданием смотрели на него.

— Во-первых, они не подготовлены, во-вторых, у нас припасов только на наличный состав. Как мы со столькими новичками пойдём в бой?

— Командир, в общей массе полторы сотни новичков это немного, — осторожно начал начальник штаба. — По пути в пункт назначения сотники равномерно распределяют новичков и будут усиленно тренировать их в дороге. Припасы найдём. Верно, Остап Петрович? — обратился он к зампотылу, хорунжему Пузырёву.

— Припас, конечно, найдём, ежели что, докупим в пути. Но всё одно на пределе будет. Разве что хабар приберём?

— Хорошо, добирайте пополнение, но только на этом всё, а то за три дня набежит народу. Всё, готовьтесь к выходу.

Обрадованные сотники вышли из штабной комнаты. В мирное время в расположении находилась треть состава полка, остальные распускались по домам. Весной и осенью объявлялся сбор, проводились тренировки и слаживание сотен.

— Хорошо, командир, что новичков взяли. Я слышал, что к османам на службу пошло очень мало народа. Пошли, конечно, но не так, как надеялись непримиримые. А после того как им хорошенько вдарили, вообще многие задумались. Эмиссары непримиримых весь прошлый год шныряли по горным аулам, желающих нашлось немного.

— Согласен с тобой, Мурат, но сам понимаешь, всех надо кормить, дополнительный фураж. — Вздохнул Михаил.

— Найдём, Михаил Юрьевич. Горцы народ неприхотливый. Чуть убавим норму, даже не заметят.

— Ну не скажи, Мурат, они привыкли сытно питаться с казённого котла, а ты норму уменьшать собрался.

— Так на чуть, а потом хабара наберём, — уверенно заявил начштаба.

— Ну, ну, хабар тот ещё собрать надо, а ты уже распределил его. — Усмехнулся Михаил. — Вроде не русский, а на «авось» надеешься.

— «авось» и «небось» это одинаковые слова, Михаил Юрьевич?

— Ты что издеваешься Мурат?

— Никак нет, командир. Сам только сказал, что я нерусский. Поэтому интересуюсь.

Базар. Земли хаджи Али Баташева.

Лука Петрович Пластунов праздной походкой прохаживался среди торговых рядов. Базар за эти годы вырос в три раза, не меньше. Торговые ряды были относительно ровные и чистые. Администрация строго следила за порядком и чистотой, чем привлекала торговцев не только близких мест, но и многих торговцев из городов и дальних селений. За порядком следили казаки из Романовки и люди хаджи Али. Открывать постоянные торговые лавки позволялось не всем, а только проверенным и надёжным торговцам. Остальные покупали торговые места и платили ежедневно.

Лука был в парадной форме и медалью за храбрость на георгиевской ленте. Конечно, командир разведчиков, хорунжий Рыбин, постоянно песочил Луку, но за захват англа представил к награде. Да и с последнего дела, в лагере османов, Лука взял изрядный хабар. Дорогую саблю, два кинжала, всё дамасской стали, богато украшены, и получил деньгами с общего хабара. Лошадей и барахло не стал брать, на кой-оно ему. Он ходил по рядам в надежде найти подарок племяннице, хотя понятия не имел, что дарят маленьким девочкам. Но ему непременно хотелось что-нибудь подарить и не барахло ненужное, а на долгую память. Деньги были и немалые. С османского офицера, которого пристрелил во время боя, он взял приличный кошель с золотом и серебром, красивый перстень с камнем. Это были его личные трофеи. Перстень Лука решил подарить Паше.

Так прогуливаясь по базару Лука встретил старшего урядника Фрола Кустова. Кустов служил в пластунской полусотне первого набора и уже вышел во вторую очередь. Он раскладывал мешки в телеге с которой собирался торговать.

— Лукашка! — аж засиял Кустов. — Да ты орел, я гляжу! — довольно крякнул он, оглядывая Луку с ног до головы. Статный, в парадной черкеске, при шашке и кинжале — сразу видать, оружие дорогое, с чернью, не хлам какой. Медаль за храбрость на груди, пластунка лихо заломлена набекрень. Смотрелся Лука — залюбуешься, словно с картинки соскочил.

— Здрав будь, дядька Фрол, — Лука приложил правую ладонь к сердцу, поклонился с почтеньем.

— Никак закуп к походу делаешь? — спросил Кустов, прищурив глаз.

— Так точно, дядька Фрол, — не стал Лука распространяться.

Тут к телеге подошла девушка — лет шестнадцати, статная, глаза озорные, с искрой, — и стрельнула взглядом в Луку. Быстро, будто невзначай, но Лука приметил: заинтересовалась, и не шутейно. Он грудь колесом, плечи расправил, повернулся к ней самым выгодным боком — ну, ему так подумалось.

И тут, неожиданно, объявилась жена Кустова — баба ядрёная, с ручищами, что у корчевщика.

— Чего уставился, пучеглазый? Неча девку смущать! Иди, куды шёл!

Влезла она в немой разговор молодых. Лука развернулся, сделал шаг и услышал за спиной, тихо, отчётливо:

— Голытьба безродная…

Эти слова как плетью по хребту, резанули по самому больному. Кровь ударила в голову, глаза застелило красным туманом. Лука медленно развернулся, впился взглядом в Кустову. Та побелела, как полотно, прижалась к мужу. Она съёжилась от того, что увидела в глазах Луки.

Лука стиснул зубы, развернулся и пошёл — не спеша, но каждый шаг — будто гвоздь в доску. Направился прямиком в ювелирную лавку, их было на базаре две.

Зайдя в первую, прикрыл глаза, перевёл дух. Продавец — старый армянин с седой бородой клинышком — настороженно смотрел на казака, и охранник на лавке, кряжистый детина, тоже напряжённо косил на посетителя.

— Слушаю, казак, — осторожно сказал армянин, разглядывая гостя. — Чего изволишь?

— Украшение мне надобно, — голос у Луки был ровный, но глаза не соответствовали голосу. — Девушке на свадьбу, подарок

Армянин сразу понял: шашка и кинжал при казаке не для красоты. И то, что в нём сейчас клокочет, может выплеснуться в любую минуту.

— На какую цену, уважаемый? — спросил старик, поглаживая бороду.

— Не скуплюсь. Давай самое лучшее, чтоб душа радовалась. Чтоб всякая невеста носить за честь считала.

Армянин кивнул, шагнул к сундуку, что стоял под прилавком. Звякнул тяжелым замком, поднял крышку. Достал бархатный свёрток и развернул на прилавке.

На бархате, словно на черном поле, лежало шейное украшение — тонкое, ажурное, похожее на монисто, но не те громоздкие из серебряных монет и тяжеловесных подвесок, что носят бабы на Кавказе и Кубани. Это было иное: тончайшие серебряные нити искусно переплетались меж собой, словно паутинка, и держали жемчужины — ровные, одна к одной, сияющие тёплым, перламутровым отсветом. Свет играл на них, переливался, будто луна в речной воде.

Лука замер, словно громом поражённый. Злость, что ещё миг назад кипела в груди и застилала глаза красной пеленой, вдруг схлынула, оставив лишь горькую досаду — на себя, на бабью глупую брехню, на эту жизнь, что не баловала его лаской. Он смотрел на украшение, и казалось, жемчужины дышали.

Торговец, старый армянин, незаметно перевёл дух, заметив, как переменился парень: из зверя, готового рвать, стал будто ребёнок, увидевший чудо.

— Беру, — выдохнул Лука, и голос его окреп. — Моё.

— Оно дорогое, уважаемый, — осторожно сказал армянин, прикидывая, сколько можно запросить, да чтоб не спугнуть. — Сто рублей бумагой. Или сорок серебром.

Лука хмыкнул, прищурил глаз, и на губах его заиграла хитрая усмешка — уже знакомая старику по многим торгам.

— Ну это ты, уважаемый, загнул, — протянул Лука, поигрывая кошельком. — Золотом-то, османским, во что оценишь? Старой чеканки?

Армянин задумчиво погладил седую бороду, прикидывая, сколько в том кошельке звону.

— Пять золотых, — сказал он твёрдо.

— Три, — отрезал Лука, и в голосе зазвенела казацкая упертость.

Торговались они азартно, с душой и притворными обидами. Армянин хватался за сердце, охал, причитал, что разорит его добрый молодец. Лука в ответ только усмехался, пересыпал в ладони монеты и не уступал ни на шаг.

Наконец ударили по рукам. Сошлись на трёх золотых старой чеканки и пяти серебряных рублях. Лука отсчитал монеты, тяжёлые, с потемневшей патиной, положил на прилавок и аккуратно завернул украшение в бархат — бережно, будто дитя малое.

— В добрый час, — поклонился армянин. — Чтоб той, кто носить станет, счастье принесло.

Лука кивнул, спрятал свёрток за пазуху и вышел из лавки уже совсем другой, успокоенный, будто грозу внутри себя унял.

Он вернулся к телеге Кустова. Фрол, завидя его, насторожился, подвинулся — заслонил собой жену с дочкой, будто чуял беду. Глаза у казака были виноватые: знал, что жёнка сболтнула лишнее, и стыдно ему было, да слова назад не воротишь.

— Чего тебе? — буркнул Кустов, но голос дрогнул.

— Дядька Фрол, — Лука остановился. — Слышал я, что к Полине вашей посватался Грицай Поляков? Сын Григория Полякова, из Романовки?

Кустов нахмурился, подозрительно сощурился.

— А тебе с того какой интерес, Лукашка? Ты вроде не сродни им.

— Да никакого, дядька Фрол, — усмехнулся Лука. — Хочу я Полине подарок от себя преподнести. На добрую память. Без обиды и без корысти.

Он достал из-за пазухи бархатный свёрток, развернул его перед Полиной и её матерью. Жемчужины сверкнули на солнце — мягко, тепло, будто звёздочки упали на бархат.

Бабы ахнули разом, прижав руки к грудям, будто не верили своим глазам. Полина глядела на украшение, раскрыв рот, и в глазах у неё заблестели слёзы.

— Божечки… — прошептала она, зажимая рот ладонью. — Красота-то какая… Лука, да ты што?.. С ума сошёл? Такое добро — и мне?

— Тебе, Полинка, — сказал Лука просто, и голос его был спокойный. — Не сомневайся. Тебе. На счастье. От всей души.

Он помолчал, перевёл дух и добавил, усмехнувшись:

— А то, что Грицай твой убогий да на голову слегка пристукнутый — так то не беда. Зато хорошего казацкого роду, корни крепкие. Так что не пропадёшь с ним, Полинка. Носи подарок мой и вспоминай обо мне иногда — без зла, с добром.

Полина, сжимая в ладонях бархат с жемчугами, не могла вымолвить ни слова — только кивала, смаргивая слёзы.

Лука повернулся к Кустову, тряхнул головой.

— Прощевай, дядька Фрол.

— И ты, Лука, — вздохнул Кустов и положил руку ему на плечо. — Ты не серчай на меня. А бабы… они бабы и есть. Язык без костей и ума крошка.

— Прощевай, — Лука не оборачиваясь, зашагал к выходу.

На душе было светло, тепло, будто летнее солнце за плечами. Он шёл и думал: деньги — что песок, утекли меж пальцев. А доброе дело — оно на всю жизнь. И жемчужины эти, глядишь, Полинке память оставят, а ему самому — лёгкость на сердце.