Уладив самые неотложные дела, пятого апреля я покинул Петербург. Со мной отправились мои ближние люди и десяток бойцов из отряда ССО. Время не ждало: коалиционная эскадра уже хозяйничала в Чёрном море, останавливая и уводя в качестве призов все суда под российским флагом. Почему наш флот бездействовал — я не мог понять, и это тревожило меня больше всего.

На полпути меня догнала весть об атаке на Одессу. Англо-французская эскадра почти десять часов обстреливала порт и город, превратив в щепки все корабли, застигнутые на рейде и у причалов. Десант, который они попытались высадить, был отбит с решительностью, которой я от одесского гарнизона, признаться, не ожидал. Береговые батареи сработали безупречно: противник не сумел прорваться в гавань. Два пароходо-фрегата получили серьёзные повреждения, а третий, «Тигр», сел на мель, и вовсе оказался в наших руках. Правда, уже на следующий день англичане вернулись и сожгли его. Экипаж взяли в плен, двигатель и орудия с захваченного судна успели снять и установить на новой батарее — теперь они должны были работать на нас. Как оказалось «Тигр» был переделанной королевской яхтой с новым двигателем и поэтому англичане хотели уничтожить его.

В той истории, которую я помнил, Одесса была гораздо уязвимее. Теперь же город встретил врага во всеоружии. Десять береговых батарей, тридцать пять орудий, полевые пушки в капонирах — всё это заставило союзников держаться на почтительном расстоянии. Не желая рисковать, они предпочли убраться восвояси и взяли курс на крымские берега.

Восемьдесят нижних чинов и два офицера — такова была цена отражённой атаки. Я невольно подумал о том прапорщике-артиллеристе, чей подвиг в той, прежней истории, прогремел на всю Россию. Фамилии я, к сожалению, не помню. Да и неважно: теперь героем стал каждый, кто стоял у орудий и не дрогнул под огнём. Массовый героизм, без пафоса и громких слов, — вот что действительно спасло Одессу в тот день.

Пятнадцатого мая я наконец добрался до Севастополя. Адмиралы Корнилов и Нахимов, встретившие меня в штабе флота, выглядели так, будто с их плеч свалилась огромная тяжесть. Я не стал гадать, чем вызвано их облегчение, — скоро всё выяснится само.

На следующий день мы собрались в штабе флота в расширенном составе. Я выслушал обстоятельные доклады начальников всех основных служб и, надо признать, остался доволен: дисциплина, снабжение, состояние береговых укреплений — всё было на уровне, которого я от севастопольцев и ожидал. Когда совещание завершилось, я попросил Корнилова, Нахимова, Новосельцева и Истомина задержаться.

— Владимир Алексеевич, — начал я, глядя прямо в глаза Корнилову, — объясните мне, ради Бога: почему наш флот словно скован по рукам и ногам? Англичане и французы бороздят Чёрное море, как у себя дома, хватают наши суда одно за другим, а мы что? Где Черноморский флот, господа? Где ваша хваленая выучка и морская отвага?

Адмиралы молчали, глядя в пол. Тишина затягивалась, и в ней мне слышалось смущение, даже стыд.

— Ваше сиятельство, — наконец подал голос Корнилов, и голос его звучал глухо, — после Синопской победы мы заплатили за неё дорогую цену. Все корабли, участвовавшие в бою, требуют ремонта. Четыре — в таком состоянии, что о выходе в море не может быть и речи. А противник, между тем, имеет более ста десяти вымпелов, и две трети из них паровые. Светлейший князь Меншиков, оценив угрозу, приказал затопить четыре самых повреждённых корабля у входа в бухту, чтобы загородить фарватер.

— Затопить — это крайняя мера, и в ней есть резон, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но, позвольте, у вас же остались паровые суда. Почему они не патрулируют побережье? Почему не охотятся за мелкими группами и отдельными кораблями неприятеля? Боитесь? Или просто не знаете, как воевать в новых условиях?

Я сказал это намеренно жёстко — почти грубо. Я знал: задеть самолюбие этих людей — единственный способ вывести их из оцепенения. Они должны были рассердиться, вскипеть, вспомнить, что они — русские адмиралы, а не перепуганные чиновники, ожидающие неминуемой гибели.

— Ваше сиятельство! — Нахимов резко выпрямился, и глаза его вспыхнули. — Ваши слова оскорбительны для нас. Вся та симпатия, которую мы к вам питаем, не может служить оправданием для подобных высказываний.

— Вот сейчас я узнаю прежнего Нахимова, — ответил я, тут же сбавляя тон и улыбнувшись примирительно. — Простите, Павел Степанович, не хотел вас задеть. Но тогда объясните мне: чем вызвана ваша пассивность? Вы ли не гроза турок, вы ли не побеждали при Синопе?

— Дело не в нашей воле, ваше сиятельство, — вмешался Корнилов. Голос его дрожал от сдерживаемого негодования. — Светлейший князь Меншиков, опасаясь подавляющего превосходства противника, запретил нам выходить на коммуникации и тревожить неприятеля. Каждое моё предложение о более активных действиях разбивалось о его несокрушимое «нет».

— Ясно, — протянул я, и хмыкнул. Мои подозрения полностью оправдались. — Стало быть, стратегия светлейшего князя такова: забиться в бухту подобно стаду баранов и ждать, пока волки сами придут в овчарню. Стоять смирно, не рыпаться — и тогда, быть может, нас не заметят. Гениально.

Я говорил это задумчиво, почти про себя, но достаточно громко, чтобы адмиралы услышали. И они услышали. По тому, как снова нахмурились их лица, я понял: мои слова попали в точку.

— Если рассуждать здраво, — сказал я, обводя взглядом адмиралов, — то сидение в бухте, в конце концов, приведёт к тому, что флот сожгут, не дав ему и шанса выстрелить. Какой тогда смысл беречь корабли? Лучше уж выйти и сражаться. Если суждено погибнуть, то умереть достойно, забрав с собой на дно как можно больше врагов.

— Ваше сиятельство, — горячо подхватил Корнилов, — я пытался донести это до светлейшего князя. Каждое моё слово разбивалось о стену его упрямства. Он просто не желает нас слышать!

— Сколько у вас паровых судов, господа?

— Двадцать два боеспособных корабля, — чётко отрапортовал Нахимов, и в голосе его зазвучала гордость, которую он так долго сдерживал. — Двенадцать канонерских лодок, пять пароходо-корветов, пять пароходо-фрегатов и три судна снабжения. Бывшие торговые колёсные пароходы, но мы их переделали под свои нужды.

— И вы с такой армадой боитесь высунуть нос из бухты? — улыбнулся я. Затем, сменив тон на деловой, спросил: — У вас есть разработанные тактики для паровых судов?

— Есть, ваше сиятельство! — выпалил Корнилов, и глаза его загорелись. — Мы их не только разработали, но и многократно обкатали на учениях. Мы уверены, что с англичанами и французами нам по силам сражаться на равных. Манёвренность, дальность орудий — пусть преимущество и незначительное, но оно даёт нам шанс. С османским парусным флотом мы и вовсе справимся без труда. Конечно, с крупной эскадрой мы связываться не будем — отступим. Но выманить из строя один-два корабля, отрезать их от основных сил и уничтожить — это мы сумеем.

Я видел, как адмиралы буквально загорелись. Они смотрели на меня с такой надеждой, что мне стало даже немного не по себе.

— Пётр Алексеевич, — сказал Корнилов, и голос его дрожал от едва сдерживаемого волнения, — дайте нам разрешение на выход в море. Поверьте, мы не опозорим флот.

— И я участвовал в разработке новой тактики, — неожиданно подал голос Истомин. — Мы с Владимиром Алексеевичем не раз убеждались, что схема тройки даёт наилучший результат.

— Что ж, господа, — усмехнулся я, — просветите меня, человека сухопутного, как вы собираетесь воевать.

И они начали рассказывать. С таким воодушевлением, с такой убеждённостью, что я даже не пытался вникнуть во все тонкости — просто кивал, делал заинтересованное лицо и изредка задавал уточняющие вопросы. Главное было сделано: я встряхнул их, заставил поверить в свои силы.

Когда страсти немного поутихли, я спросил:

— Владимир Алексеевич, а где сейчас пребывает светлейший князь Меншиков?

— В Бахчисарае, ваше сиятельство, — с едва заметной усмешкой ответил Корнилов. — К нам в Севастополь заезжает редко. Говорит, не нравится ему здесь. Предпочитает бывшую резиденцию ханов.

— Сибаритствует, значит, — хмыкнул я и, повернувшись к адмиралам, уже жёстким, командирским тоном произнёс: — Теперь слушайте мой приказ. Готовить флотилию к выходу. Патрулирование, охота за врагом, решать вам. Но чтобы англичане и французы боялись передвигаться малыми группами. Действовать решительно, дерзко и без оглядки на чьи-либо запреты. Это мой приказ.

— Так точно, ваше сиятельство! — рявкнули адмиралы в один голос.

— Добро. Приступайте, господа.

Я поднялся, давая понять, что совещание окончено.

— Владимир Алексеевич, распорядитесь послать нарочного к князю Меньшикову. В субботу назначаю общее собрание: все начальники служб, командиры частей и флотские командиры — надлежит быть всем. Полагаю, недели на сборы довольно. Где полковник Тотлебен?

— В Николаеве, ваше сиятельство.

— Пусть прибудет. Присутствие его на совещании необязательно — хочу поздравить с присвоением генерал-майора. Кстати, Павел Степанович, — обернулся я к Нахимову, — позвольте поздравить вас с вице-адмиральским чином. Среди всех этих хлопот и расстройств, признаться, совсем вылетело из головы. Савва!

Дверь бесшумно отворилась, и вошёл Савва с резной шкатулкой в руках. Я откинул крышку — на бархате темнели новенькие вице-адмиральские эполеты.

— Павел Степанович, — спросил я, — быть может, желаете принять их при всех, на общем совещании, с подобающей торжественностью?

Нахимов усмехнулся в усы:

— А чего тянуть, ваше сиятельство? Главное — получить, а обстановка уж дело второе.

— И впрямь традиция, — заметил Корнилов. — Помнится, контр-адмиральские эполеты вы при мне вручали Павлу Степановичу точно так же, с глазу на глаз.

Я улыбнулся:

— Действительно, Павел Степанович, по старому морскому обычаю надобно звёзды на эполетах обмыть, чтоб держались крепче.

— Это уж как водится, ваше сиятельство, — поклонился Нахимов, и глаза его блеснули. — Вечером жду вас всех у себя на скромном застолье, господа. Дело святое — звёзды не терпят сухости.

Уже спускаясь по ступеням, Истомин не выдержал.

— Ну теперь-то заживём, господа. Действительно сидим как в будке и носа боимся высунуть. Только просветите меня, в каком качестве пребывает его сиятельство?

— Он не представил нам свои полномочия, — высказался Новосельцев, — но, судя по его поведению, они у него есть и немалые.

— Полно гадать, господа, — ответил Нахимов. — Сколько знаю князя, не перестаю удивляться его умению выжить в петербургском болоте и не поменяться характером. А учитывая, что он очень близкий человек к императору Александру, можете не сомневаться в его полномочиях.

— Мне доподлинно известно, что к смещению князя Меньшикова с поста морского министра его сиятельство имеет прямое отношение. — Дополнил Новосельцев. — Нетрудно представить, что будет при их личной встрече.

— Да ничего не будет. Если Пётр Алексеевич приказывает всем прибыть на общее совещание, Меньшикову в том числе, значит, он имеет на это право.

Вечер Нахимов пожелал провести в небольшом ресторане «Прибой». Присутствовали семь человек, капитан первого ранга Дурнов был приглашён Нахимовым, чтобы представить его мне.

— Пётр Алексеевич, разрешите представить вам капитана первого ранга Дурнова Николая Николаевича. Это он захватил «Тайфи»

Дурнов пытался встать.

— Сидите, Николай Николаевич, не на службе, — остановил я его.

— Так вот, это он настоящий разработчик и идейный вдохновитель тактических приёмов ведения боя паровыми кораблями. Умно, продуманно и просто в исполнении. Уверен, что мы сможем побеждать в бою с англами и франками. Во время учебных боёв я и Владимир Алексеевич неизменно проигрывали ему.

— Полно вам, Павел Степанович, — смутился Дурнов, слегка краснея. — Ну уж нет, Николай Николаевич, похвала вами сполна заслужена, и не надо скромничать.

— Ну что же, господа, осталось на деле доказать состоятельность ваших наработок, и все вы получите награды соответственно вашим трудам. Вот в этом точно можете не сомневаться. — Закончил я спор. — А теперь давайте выпьем за вас, за меня, грешного, и Черноморский флот. Ура!

— Ура! — подхватили офицеры.

После вечеринки я, сославшись на усталость, я расположился в гостинице и с удовольствием бухнулся в кровать. Несмотря на усталость, сон не шёл. Ворочаясь в постели, я стал усиленно вспоминать хронологию событий Крымской войны в моей истории и пришёл к выводу, что события стали заметно меняться, не кардинально, но меняться. Маленькое изменение тянуло за собой более крупное, и так по цепочке. Значит, нужно было приспосабливаться к изменениям. Я точно помнил, что десантная операция союзников была проведена в Евпатории в начале сентября без всякого сопротивления с нашей стороны. Теперь надо было решить, места высадки десанта могут меняться, как и сроки. Возникало множество вопросов, и все их надо решить, сопоставить и построить стройную схему обороны. За размышлениями незаметно уснул.