В январе неожиданно нагрянул брат Андрей. Поздним вечером он ввалился в прихожую, весь обсыпанный снегом, и зычно гаркнул:

— Эй, хозяева?! Есть кто живой? Или я ошибся домом?

Из комнаты вышел Семён.

— Семён!.. — заорал Андрей и ринулся обнимать брата.

— Стой! — строго приказала Алтынай. — Сначала полушубок сними, всю прихожую залил, медведь.

Андрей послушно стянул полушубок и наконец-то стиснул брата в объятиях.

— Осторожнее, Андрей, кости переломаешь, — засмеялся Семён.

Братья обнимались, хлопая друг друга по плечам. Асия, счастливо улыбаясь, смахивала слёзы — такая долгожданная встреча, вся семья наконец в сборе.

Андрей был на полголовы выше Семёна и куда шире в плечах. В отца — ширококостный, крепкий, тогда как Семён остался худощавым и жилистым.

— Поздравляю, — сказал Семён, взглянув на Георгиевский крест на груди брата.

— Да куда уж мне до твоего иконостаса, господин подполковник, — рассмеялся Андрей.

— Проходите уже в комнату, — притворно строго сказала Асия.

Братья расселись за столом.

— Подъезжаю я к нашему дому, — принялся рассказывать Андрей, — а там чужаки. Я за пистоль, хозяин с перепугу чуть дух не испустил. Кое-как выяснил, что мать продала дом.

Нанятый работник затопил баню. Семён с Андреем отправились мыться. Чистые, распаренные, они сидели в предбаннике и неспешно переговаривались, делились новостями.

— Сколько тебя не было, брат? — спросил Андрей.

— Семь лет, — вздохнул Семён. — Два года академия, потом служба на новом месте.

— И где же ты служишь? В Генштабе?

— Нет, Андрей. Я служу в СИБ.

— Ого… Понимаю, спрашивать бесполезно?

Семён молча кивнул.

— Неплохо послужил, раз и Владимиром, и Станиславом наградили, — с уважением заметил Андрей. — А у меня всё проще. Отправили на переподготовку в пластунскую бригаду, после вернулся и стал набирать первую сотню. Потом вторую, третью. Вооружили, снарядили — и отправили гонять бандюков. Их тогда развелось столько, что кочевникам продыху не давали и наши станицы не обходили. Атаман наш на всё пошёл: и деньги выбил, и со снаряжением подсобил. Мы им хвост знатно прищемили — подчистую вынесли. Прикинули потом навскидку: за год людоловы угнали две сотни народу. Таких я на особом счету держу. С моего направления ни одна тварь без моего ведома не просочится.

— Как отец умер? — неожиданно спросил Семён, глядя на Андрея.

Андрей помрачнел, лицо его будто окаменело. Несколько мгновений он молчал, собираясь с силами.

— Без меня… — глухо ответил он. — Мать одна была возле него. Я только на сороковины смог вырваться. Сказал, чтобы передала нам: он понимает. Понимает, почему мы не приехали, что служба — превыше всего. Просил не держать на него обиды. Сказал, что гордится… — голос Андрея дрогнул, и он замолк, глядя перед собой.

Тишина повисла между ними густая, тягучая. Семён сидел, не двигаясь, сжимая пальцы в кулак так, что побелели костяшки. Из-за закрытых век проступила влага. Он не смог сдержать скупых слёз, которые скатились по щеке.

Каждое слово брата отдавалось в груди острой, ноющей болью. Отец ушёл, когда их не было рядом. Ушёл, прощая, отпуская, понимая — и от этого становилось ещё горше. Они — служивые, они знали цену долгу, но сейчас, в этом предбаннике, перед лицом простой человеческой утраты, все ордена и звания казались пустым звоном. Они не простились. Не сказали главного. И вина — сухая, холодная, непоправимая — легла на плечи каждого из них.

— Надо на могилу сходить, — выдохнул хрипло Семён, голос сорался.

— Сходим, — Андрей положил тяжёлую ладонь на плечо брата и сжал его, будто ища опору и в то же время давая её. — Обязательно сходим. Вместе.

Он резко поднялся, словно стряхивая с себя тяжесть.

— Пойдём в дом. Мать заждалась. Да и Алтынай, поди, бешбармак уже на стол собрала.

Семён кивнул и поднялся вслед. Они вышли из бани в морозную ночь, и холод обжёг разгорячённые лица. Никто из них не проронил ни слова — но оба знали: утром они пойдут на кладбище. И там, у отцовского креста, их вина, наконец, будет высказана вслух.

25 февраля 1854 года. Петербург. Малый приёмный зал Зимнего дворца.

В зале — государь, цесаревич Александр, министр Горчаков и я, стоящий справа за императорским креслом. Напротив нас, вскинув подбородок, замер новоиспечённый австрийский посол граф Эстергази со своим помощником. Три дня назад он передал через Горчакова ноту Венского кабинета. Тогда она показалась мне дерзкой; теперь же, глядя на графа, я понимаю — это был лишь аванс.

Два дня до события.

Приглашение во дворец было для меня неожиданным. Когда я вошёл в кабинет, император метал громы и молнии. Николай Павлович был вне себя. Александр молча стоял у окна, и даже со спины было видно, как он напряжён.

— Прочтите, князь, — бросил государь, указывая на папку. — И растолкуйте мне, что сие означает.

Я взял бумаги. Первая страница — ультиматум Франца Иосифа. Пять пунктов. Суть одна: немедленно очистить Дунайские княжества, прекратить огонь, вывести войска. И пара придирок к молдавским границам — так, мелочь. А в конце — не скрытая даже за дипломатическими оборотами угроза войной.

Что ж, вот она, плата за Синоп, за наши победы на Кавказе, за то, что мы поставили Порту в раскорячку. Всё шло блестяще — Валахия, Молдавия, Чёрное море. Николай почти праздновал триумф, но Европа решила иначе.

Первой, как и следовало ожидать от её подлой натуры, выступила Австрия.

— Что именно я должен вам разъяснить, ваше величество? — произнёс я с ледяным спокойствием, глядя императору прямо в глаза без единого намёка на испуг или раболепие. — Документ не терпит двояких толкований.

Николай Павлович замер, опершись костяшками пальцев о крышку стола.

— Как посмел этот Франц Иосиф… — голос государя дрожал от сдерживаемой ярости.

— Вы обращаетесь ко мне, ваше величество? — перебил я его вопросом, хотя это было дерзостью.

Предвидя вспышку и чувствуя, что император готов излить всё на меня, я продолжил:

— Осмелюсь напомнить: год назад я предупреждал вас, что вход в Дунайские княжества есть посягательство на жизненные интересы Вены. Тогда же я доносил, что Австрия сосредоточивает у наших границ сто тридцать тысяч штыков. С нашими подкреплениями мы едва достигли той же численности. Вы изволили оставить мои слова без внимания.

Николай Павлович молчал. Молчал так долго, что звон маятника напольных часов стал казаться мне биением собственного сердца.

— По-вашему, князь, этот Франц Иосиф в самом деле отважится на войну? — голос императора звучал глухо.

— Не берусь судить, ваше величество, — ответил я предельно нейтрально. — Слишком высоки ставки.

— Я спрашиваю вас прямо: выполнять его ультиматум? — Николай не отступал, вбивая вопрос, словно клин.

Собрав остатки самообладания, я произнёс с нарочитой почтительностью:

— Государь, лишь вам дано принимать подобные решения. Это ваша священная прерогатива как венценосца и самодержца. Я не смею даже мысленно посягать на неё.

Я опустил глаза — единственное, что могло меня спасти. Взгляд выдал бы моё истинное отношение к происходящему.

Император устало опустился в кресло.

— Можете быть свободным, князь.

Теперь я стоял и с трепетом ожидал решения Николая. Граф Эстергази ещё раз коротко озвучил требования Франца Иосифа.

Николай Павлович выслушал посла до конца, не перебивая. Тяжело опершись на подлокотник кресла. Он обвёл взглядом присутствующих и остановил его на графе Эстергази.

— Граф, — начал император, и голос его звучал сухо и холодно, — я внимал вашим словам с тем терпением, которого требует ваш сан посла. Но теперь извольте выслушать меня и передать своему государю мои слова без единого изменения.

Император сделал паузу, выпрямившись.

— Ваш император требует от меня вывести войска из Дунайских княжеств. Он угрожает мне войной, если я откажусь. Скажите мне, граф, — голос Николая чуть повысился, — где была Австрия, когда мятежники рвали на части её корону? Где была её гордость, когда Вена дрожала перед победителем? Мои солдаты спасли тогда империю Габсбургов. Моя воля стояла между Францем Иосифом и пропастью.

Он замолчал, и в наступившей тишине слышно было лишь дыхание присутствующих.

— И вот теперь, Россия встала на защиту христиан от османского ига, Вена поворачивается к нам спиной. Ваш император не протягивает мне руку помощи — он протягивает ультиматум. Он требует, чтобы я отступил перед врагом, которого мы уже почти одолели. Не для того, чтобы спасти христиан, а чтобы спасти турок. Такова цена, как я теперь вижу, той помощи, которую я когда-то оказал Австрии.

Император резко подался вперёд, выпрямив плечи, и голос его зазвенел металлом.

— Передайте императору Францу Иосифу: я не выполню его требования. Мои войска останутся в Дунайских княжествах. Мы не прекратим военных действий против Порты. Я не поддамся на угрозы, граф, ибо привык отвечать за свои решения перед Богом и Россией, а не перед кабинетом в Вене.

Николай Павлович слегка прищурился, глядя на посла в упор.

— Что же до войны с Австрией — я не ищу её. Но если ваш государь всё же решится перейти черту, пусть знает: он начнёт войну против державы, которая однажды спасла его трон. И ответственность за эту братоубийственную кровь ляжет на его совесть. Вы свободны, граф.

Император продолжал смотреть на удаляющегося посла со злой усмешкой, не скрывая презрения.

События начали развиваться иначе, нежели в известной мне истории. К сожалению, я не помнил в точности всех перипетий тех переговоров с Австрией, но доподлинно знал итог: русские войска всё же были выведены из Дунайских княжеств. Здесь же, вопреки всему, Николай отказался выполнить требования Вены, и чем обернётся этот шаг — не мог предсказать никто.

Император был искренне огорчён тем, что христианский брат-монарх осмелился угрожать ему войной. Я же невольно задумался: что он почувствует, когда ему объявят войну Англия с Францией? Если уж ультиматум Австрии вызвал в нём столь глубокую горечь, то что станет с его верой в европейское братство после вступления в войну Парижа и Лондона?

Я не сидел на попе ровно, сложа руки. Император дал мне понять, что я плохо разбираюсь в международной политике, практически обозвав профаном. Я не стал переубеждать его в обратном, а занялся своими делами.

Наша агентура в Сербии, Словакии и Венгрии активизировала работу среди населения и особенно среди военных, внушая им, что война с Россией — не самая лучшая затея. В их памяти ещё были живы события 1849 года: венгры хорошо помнили боеспособность русской армии. Симпатий к России они, разумеется, не испытывали, но и воевать с ней не хотели — страна всё ещё не оправилась от потерь и разрушений, понесённых во время восстания.

Единственные, кто с радостью встретил войну Османской империи с Россией, были поляки. Они массами вступали в турецкую армию, видя в этом возможность отомстить за свои обиды и надеясь на восстановление независимости. Ну да бог с ними.

Командующим Дунайской армией с нового года был назначен светлейший князь Паскевич. К моему удивлению и радости, он нашёл время навестить меня во время своего пребывания в Петербурге, связанного с назначением на должность.

Говорили мы долго и откровенно. Затронули все деликатные вопросы, связанные с императором. Иван Фёдорович просил меня без опаски открыть ему видение всей картины предстоящих событий и моё мнение о них. Выслушав, он надолго задумался, хмуря брови и иногда бросая на меня быстрые, изучающие взгляды.

— Светлая голова у тебя, Пётр Алексеевич, — сказал он наконец. — Да только слишком ты прям и незатейлив. Государь порядком зол на тебя. Ты совсем не понимаешь, что рушишь его мир, который он создавал годами. Ты словно новый командир, пришёл и всё перекраиваешь под себя, без всякой оглядки и осторожности.

Я молчал, чувствуя откровенность его слов.

— И что вы советуете мне, ваша светлость? — спросил я.

Паскевич усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

— Учись ждать, Пётр Алексеевич. И не лезь на рожон. Твоё время ещё придёт. А пока — будь тише воды, ниже травы. Иначе сломают и растопчут.

— Благодарю за заботу, ваша светлость, приму ваш совет к сведению.

— Да, Пётр Алексеевич, — сказал Паскевич, и голос его потеплел, — благодарю тебя за внука. Помог вытащить его из этого светского болота и гвардейского бедлама. Отписать изволили — его благородие, единственное письмо, балбес. Получил чин штабс-капитана и назначен начальником штаба батальона.

При упоминании о внуке лицо Паскевича разгладилось, и скрываемая улыбка проскользнула в уголках губ, тут же прикрытая строгим выражением лица. Он был доволен, но не хотел показывать этого.

— Вырастет толковый офицер, — сказал он как бы между прочим. — Если не зазнается.

Я усмехнулся:

— Не зазнается, ваша светлость. Я за этим прослежу.