Славные и значимые победы на Кавказе и полный разгром османской эскадры в Синопе вызвали волну восторга и ликования во всей империи. Эйфория, охватившая императора Николая, вознесла его на самую вершину. Он чувствовал себя не просто мудрым руководителем, а великим кормчим могучей державы, которому наконец-то улыбнулась судьба. Он ощутил в себе силы решить вековой вопрос проливов, освободить славянские народы Балкан и, если потребуется, перекроить карту Европы по своему усмотрению. В его голове уже рождались грандиозные планы, а на лице всё чаще появлялась уверенная, почти надменная улыбка.

На ежемесячном докладе он с превосходством и некоторой снисходительностью посматривал на меня. Тихого и покладистого. В моих докладах не было ничего чрезвычайного или неприятного, что могло бы расстроить императора. Я в свою очередь стал лелеять в душе маленький росток надежды: а вдруг коалиция не решится вступить в войну с нами? Вдруг позволит нам добиться небольших успехов в войне с османами и лишь тогда станет давить нас своим авторитетом, когда вопрос разгрома Османской империи остро встанет на повестке международной политики? Но я знал: эта надежда — призрачна. За слишком большой радостью всегда следует большая неприятность. Необходимо было продолжать усиленно работать и продвигать задуманные планы, что я и делал.

Александр, также воодушевлённый успехами нашей армии и флота, стал верить в успешный исход войны с османами. Какое-то время мы продолжали общаться, обсуждая насущные проблемы, но той прежней близости в отношениях уже не было. Он стал более сдержанным, а иногда в его голосе проскальзывали нотки раздражения, которых я раньше не замечал.

— Пётр Алексеевич, — сказал он мне как-то, — Генеральный штаб выражает недовольство вашим вмешательством в его дела. Ваше требование, — последнее слово он выделил с особым нажимом, — усилить Крымскую группировку дополнительными силами, по их мнению, будет излишним. В их планах — усиление армии, действующей в Дунайских княжествах.

Я внимательно посмотрел на цесаревича. В его голосе не было прежней заинтересованности — только официальная сдержанность.

— Ваше высочество, я понимаю, что Генеральный штаб имеет своё мнение. Но позвольте напомнить: если англичане и французы вступят в войну, первый удар будет нанесён именно по Крыму, по Севастополю. Цель, уничтожить наше присутствие на Черном море. Усиление там — не прихоть, а необходимость.

Александр помолчал, затем ответил:

— Я передам ваши слова. Но впредь постарайтесь согласовывать свои предложения с Генеральным штабом. Это избавит нас от лишних разногласий.

— Слушаюсь, ваше высочество, — сказал я, не показывая эмоций. К чему? Моё мнение перестало иметь какое-либо значение в вопросах международной политики. Это почувствовали в окружении императора и сразу вокруг меня образовался вакуум и пока не смелые усмешки.

Я приказал усилить охранные мероприятия императорской фамилии и заодно моей. Это инициатива Леднёва. Он серьезно опасался попыток моей ликвидации.

Гурово. Штаб СИБ.

Утро начиналось уже в привычном для меня режиме: изучение поступивших докладов, сводок и прочей корреспонденции. Работа кипела, но я чувствовал, что день будет необычным.

— Командир, к тебе посетитель, — доложил Савва.

В кабинет вошёл подполковник Коренев Семён Ульянович.

— Ба… Анвар! — я встал и вышел из-за стола, обняв его с искренней радостью.

— Здравия желаю, Пётр Алексеевич, — смутился Семён. — Признаться, отвык за пять лет от того, что я — подполковник Коренев.

— Присаживайся, рассказывай.

Семён сел и начал докладывать:

— Согласно вашему приказанию, все дела в Александрии были свёрнуты в официальном порядке. Неофициально, через греков, мы наладили поставки хлопка, но объём сократился вдвое. Канал исправно работает, правда, стоимость транспортировки увеличилась…

Он подробно изложил обстановку в Александрии и Константинополе. Положение обострилось: участились антироссийские выступления, доходило до абсурда. Например, какой-то турок-патриот приказал забить насмерть русского раба за разгром османов в Синопе. Я внимательно выслушал Коренева, делая пометки.

— Вот что, Семён Ульянович, — сказал я, — вы получили подтверждение на награждение вас орденами Владимира четвёртой степени и Станислава второй?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Почему же я не вижу их на вашем мундире?

— Не успел получить у ювелира, — смутился Семён. — Сегодня обязательно решу этот вопрос.

— Вот и славно. Назначаю вам отпуск на два месяца. Счета свои проверили?

— Да, Пётр Алексеевич, — ответил Коренев, — только мне кажется, что набежала слишком большая сумма.

— И сколько, если не секрет? — улыбнулся я.

— Сто семьдесят восемь тысяч рублей.

— Разве это плохо? — усмехнулся я. — Что заработали, то и получили. Отдыхайте, Семён Ульянович, заслужили.

— А что потом, Пётр Алексеевич? — спросил он.

— Дело для вас всегда найдётся, даже не надейтесь, — рассмеялся я. — Спрыгнуть с нашей тарантайки не получится.

Семён улыбнулся в ответ.

— Я и не собирался, Пётр Алексеевич. Просто хотел знать, что впереди.

— А впереди — новая работа, — сказал я. — Отдохните, наберитесь сил. А там видно будет.

Да, в случае необходимости можете продлить отпуск на месяц.

— Благодарю вас, могу быть свободным?

— Да, Семён Ульянович, хорошего вам отдыха.

Коренев быстро решил свои дела и выехал в Оренбург. Он хотел навестить мать, которая проживала в городе в своём доме. Отец умер четыре года назад, и мать осталась одна — со своей старой служанкой, которая с дочерью осталась у неё в услужении. Перед отъездом в Турцию Семён поручил отправлять своё жалованье матери, Асият Кореневой.

История их семьи не была чем-то необычной, но имела свои особенности. Мать происходила из старого рода Шарпеновых — рода чингизидов, торе, весьма уважаемого и почитаемого. Но после многолетних междоусобиц род захирел и потерял влияние в Среднем жузе.

Давно, ещё молодым хорунжим, Ульян Коренев увидел дочь главы рода Джурчи-хана и влюбился в неё. Он посватался, но отец Асии посчитал калым, предложенный хорунжим, оскорбительно малым и отказал молодому казаку. Ульян не долго думая украл Асию и увёз в свою станицу. Судя по рассказам матери, она особо не противилась. Отец же всю свою жизнь любил свою избранницу и даже немного побаивался её. Красивая и решительная, она сразу взяла в свои маленькие руки бразды правления в семье.

Северные роды казахов часто смешивались с русскими. Похищая девушек и молодых женщин из пограничных станиц и сёл, они брали их в жёны, поэтому во внешности многих были заметны европейские черты. Такова была и мать Семёна — светлая шатенка с прямым носом и большими карими глазами. Её бабушка была красивой пленницей, которую взял в жёны её дед. Когда дед стал главой рода, бабка жёсткой рукой правила в роду, не давая никому спуску. Только благодаря ей род смог частично восстановить своё положение среди других родов. Все говорили, что Асия была копией бабки по характеру.

Коренев ехал по заснеженной дороге, наблюдая унылый однообразный пейзаж за окном кареты. Он думал о том, как давно не видел мать, как соскучился по её голосу и тёплым рукам. И сердце его наполнялось тихой радостью предстоящей встречи. В их семье Семён был любимцем матери, а Андрей отца. Сыновья и внешностью были схожи с родителями. Семён с матерью, Андрей вылитый отец.

Наконец длинная дорога закончилась, и карета въехала в Оренбург. После Петербурга Оренбург казался большой деревней. Только центр города был застроен этажными кирпичными зданиями. Остальная часть была застроена частными домами и усадьбами. Являясь важным центром, в котором пересекались многочисленные караванные и торговые пути, Оренбург был процветающим городом. Многонациональным и пёстрым по составу.

Подъезжая к отчему дому, Семён вдруг увидел, каким маленьким и убогим был родительский дом. У него защемило сердце — непонятно от чего, от радости или от жалости. Дом, который в детстве казался ему просторным и надёжным, теперь выглядел ветхим и покосившимся. Краска на ставнях облупилась, крыльцо просело.

Карета остановилась. Семён вышел, прошёл к дому, переступив порог, увидел мать. Асия стояла в прихожей, не веря своим глазам. Её бледное лицо, тронутое морщинами, озарилось улыбкой, а в глазах блеснули слёзы. — Сынок… — тихо сказала она и шагнула навстречу.

Семён обнял её, прижимая к груди, чувствуя, как дрожат её плечи.

— Здравствуй, мама. Я вернулся.

— Вернулся, — повторила она, гладя его по спине. — Всевышний, какой же ты большой.

Из кухни выбежала служанка Алтынай, пожилая, но ещё бодрая женщина. Увидев Семёна, она всплеснула руками и запричитала на своём наречии, перемежая слова с русскими.

— Господин Семён! Живой! Слава Аллаху!

— Здравствуй, Алтынай, — улыбнулся Семён. — Ты всё такая же.

— А как иначе? — засмеялась она. — Ваша мать не даёт спуску.

Семён прошёл в гостиную. Убранство дома было скромным — старый диван, старый стол, покрытый скатертью, несколько стульев. На стене ковёр с шашками и саблями отца. В углу стояла старая этажерка с книгами, которые, казалось, не открывали много лет.

Семён сел на диван, оглядываясь. Всё было таким же, как и раньше, время пролетело мимо, оставив этот уголок нетронутым.

— Мама, — сказал он, — Я же перечислял вам жалование. Почему вы не пользовались им?

Асия покачала головой:

— Нам не много надо, Семён. Главное, что ты жив и здоров.

Она взяла его за руку, и в этом жесте было столько любви и тепла, что у Семёна перехватило дыхание.

— А деньги твои я собирала и положила в банк. Тебе надо жениться, появится семья и деньги не будут лишними. — Заявила мать строгим голосом. Я должна увидеть своих внуков.

— Мама, а почему Андрея не жените?

— Какой там, носиться по степи со своими пластунами и о женитьбе даже слушать не хочет. Он в станице Мишеевке квартирует. Совсем от рук отбился. Ходил походом на кокандцев, Ак-мечеть у них отобрали. Георгиевским крестом наградили, четвертой степени.

— Вот как, не слышал об этом. — Обрадовался Семён.

— Как ты жил сынок, почему не приезжал? На какой службе состоишь. Целый подполковник, а наград сколько. — Мать с гордостью смотрела на сына.

— Я на дипломатической службе мама. В Османской империи военным атташе.

— Как так, война с ними?

— Поэтому отозвали и отпуск дали.

— А тебя на войну не отправят?

— Пока нет, отпуск на три месяца дали.

Семён смотрел на постаревшую мать и как у всех сыновей его не отпускало чувство вины перед ней. Служба отнимающая всё время. Постоянное ожидание редких встреч с сыном. Бесконечное терпение матери, надежда и страх не дожить до неё.

Мама так и не стала вхожа в Оренбургское общество в силу её происхождения и материального состояния. Да и никогда не стремилась попасть в него. Хотя она овладела грамотой и была достаточно просвещённой, но разница в менталитете была слишком явной. Она осталась мусульманкой. Отец никогда не требовал от матери перехода в православие.

Так и текла жизнь матери в её замкнутом мирке. Однако после того, как сыновья поднялись по служебной лестнице, о сестре вдруг вспомнил младший брат Джамал, ставший главой рода. Особенно настойчиво добивался дружбы с Андреем вспомнив о родстве с ним. Командир пластунского отряда Оренбургского казачьего войска. Три сотни казаков под его началом квартировались на собственной базе неподалеку от станицы Мишеевка. То, что начиналось как небольшое укрепление, со временем превратилось в основательную крепость по образцу знаменитой Пластуновки — с казармами, складами и всеми необходимыми хозяйственными постройками. Расположившись на южных рубежах оренбургских земель, отряд надежно перекрывал самые опасные направления для набегов — со стороны Коканда, Хивы. За три года присутствия пластуны истребили под корень не только мелкие банды, но и несколько крупных шаек, действуя жестко и без пощады. Наконец-то роды Среднего жуза обрели относительный покой и могли кочевать без страха. Всё это рассказывала мать после ужина.

После трёх дней пребывания в городе Семён твёрдо решил: матери нужен новый дом — просторный, добротный, а не та старая теснота, в которой она ютилась. Он нанял стряпчего, сведущего в городских сделках, и уже на следующий день отправился смотреть один из выставленных на продажу домов.

Кирпичный, крепкий, с пятью комнатами и хозяйственным двором, дом пришёлся ему по душе сразу. Цена — пятнадцать тысяч — казалась разумной, но Семён не привык платить без торга. Ещё раз обойдя владение вместе с вызванным строителем и выслушав его одобрительное заключение, подполковник взялся за торг.

Хозяин, хмурый купец с цепким взглядом, явно не ожидал, что военный окажется столь искушённым в торговле. Семён гнул свою линию, метя в десять тысяч, и купец, отирая пот со лба, признался с кислой миной:

— Признаться, удивлён вашей хваткой, господин подполковник. Однако ниже двенадцати тысяч не могу — хоть убейте, ваше высокоблагородие.

Семён хитро прищурился:

— Тогда, уважаемый, мебель остаётся в доме.

Купец тяжело вздохнул, махнул рукой:

— Эх… по рукам.

Рукопожатие скрепило сделку. Стряпчий заверил, что к завтрашнему утру все бумаги будут оформлены как следует. Семён расплатился частью червонцами, взятыми специально для этой покупки. Увидев золото, купец заметно просветлел лицом, перевёл монеты по неожиданно выгодному для Семёна курсу и, вполне довольный, откланялся по своим делам.

К вечеру Семён усадил мать и Алтынай в повозку и привёз прямо к крыльцу нового дома.

Алтынай первой вбежала внутрь и ахнула:

— О Всевышний, что за дом! Такого и во сне не видывала!

Узнав, что хозяйкой отныне стала Асия ханым, она принялась обходить комнаты, ахая и причитая от восторга. Сама же хозяйка растерянно озиралась по сторонам.

— Сынок, неужто ты на меня столько потратил? Он ведь, поди, дорогущий. И комнат — не перечесть, и уход за ним, небось, разорительный, — вздыхала мать, однако глаза её выдавали радость.

— Что вы, Асия ханым! — воспротивилась Алтынай, выглядывая из чулана. — Разве можно отказываться от сыновней любви? Слава Всевышнему, что дожили до такого дня! Берите, что дают, да благодарите Аллаха.

Семён по довольному лицу матери понял: уговоры не нужны, дом пришёлся ей по сердцу.

— Вот теперь, — сказала мать, обессиленно приседая на резной стул, — вот теперь я могу гостей принимать, не краснея.

Алтынай же всё не унималась:

— И стол, и стулья, и скатерть — всё как на подбор! Теперь дочку с зятем привезу. Галия мне помогать будет, а зять во дворе хозяйствовать.

Мать посмотрела на сына и тихо добавила:

— В одиночку такой дом не потянуть. Верно она говорит, пусть дочь с мужем приезжают. И ей, и нам спокойнее.

Через неделю они обустроились в новом доме. Помолодевшая мать вместе с Алтынай не переставали хлопотать о благоустройстве, делая множество покупок на деньги, выделенные Семёном. В доме появились новые занавески, посуда, мягкие ковры. Мама ожила, словно вернулась в молодость, и Семён с радостью наблюдал за этой переменой.

Во дворе стояла небольшая баня-помывочная. Семён, привыкший за годы службы на Востоке к еженедельным посещениям турецкой бани с массажем, взялся за её перестройку.Нанял умельцев. Они расширил помещение, построил новую печь, устроили деревянные полки и лежанки. Теперь баня стала не просто местом для мытья, а настоящим уголком отдыха, где можно было попариться с веником и забыть о всех тревогах.

— Теперь как у паши, — улыбнулась Алтынай, оглядывая обновлённое строение.

Семён усмехнулся:

— Лучше, чем у паши. У паши такого веника нет.